Юрий Нестеренко 
Черная Топь

«Черная нежить»: ЭКСМО-Пресс; Санкт-Петербург; 2002
ISBN 5-04-009307-1
Аннотация

Странный какой-то городок этот Игнатьев. Вернее, его жители: в глаза не смотрят, двигаются, как неживые, говорят глухо, а по ночам в городке стоит гробовая тишина. Занесла нелегкая Сергея Коржухина и Алекса Ситникова в этакую глухомань. А выбраться отсюда совсем непросто — все что-то мешает. Или кто-то? Есть тут какая-то загадка. Сергей и Алекс пытаются разгадать ее, но слишком поздно: Сергею приходится добить Алекса и остаться один на один с толпой странных жителей городка Игнатьева...

Юрий Нестеренко
Черная Топь

(Роман вышел в издательстве «Эксмо-Пресс» под весьма неудачным названием «Черная нежить» и с редакторской правкой, упрощающей язык произведения. Здесь приводится неискаженный текст романа.)note 1

Тривиально, но факт — порой нашу участь определяют самые незначительные обстоятельства и предметы. В случае Сергея Коржухина таким предметом оказалась бутылка пепси-колы, купленная в каком-то из городишек на трассе Омск — Новосибирск — Сергей даже не запомнил его названия. Стоял жаркий июльский день, внутренность машины, несмотря даже на открытые окна, все больше напоминала духовку, и Коржухину хотелось пить. К трем часам пополудни запасы в его термосе были уничтожены, и городишка с выкрашенным в зеленый цвет придорожным магазинчиком оказался весьма кстати. Сергей был приверженцем здорового образа жизни и взял бы минералки, но минералки не было — зато целая батарея бутылок с различными газировками глядела на редких покупателей яркими этикетками. О существовании холодильников здесь, вероятно, не слышали, но выбирать не приходилось. Коржухин взял две пепси — не новомодные пластиковые, а стеклянные бутылки с жестяными крышками — но первая была выпита им сразу и влияния на дальнейшие события не оказала. Вторую он положил в бардачок, чтоб была под рукой, когда вновь одолеет жажда.
На выезде из городка Сергей заметил хичхайкера. Сей звучный американский термин обозначает любителя путешествовать автостопом, каковые не перевелись и в наше криминальное время, когда опасно как садиться в незнакомую машину, так и сажать незнакомца к себе. Второе, понятно, существенно опаснее — что возьмешь с автостопщика, кроме линялой джинсы и потрепанной куртки, служившей, вероятно, еще его отцу во времена стройотрядов? Риск нарваться на маньяка невелик, особенно если в придачу к длинным волосам у тебя выросла борода, а не груди. Совсем иное дело — водитель; у него можно отобрать многое, начиная с автомобиля. Сергей прекрасно это понимал и не был расположен брать попутчиков — тем паче что и машина была не его, а Коржухин относился к той почти вымершей породе людей, которые чувствуют за чужую собственность даже большую ответственность, чем за свою. Тем не менее, джинсово-бородатый субъект с тощим рюкзаком за плечами выглядел настолько хиппово и неграбительски и вид имел столь безнадежный — ибо без толку стоял на жаре уже больше часа — что Коржухин сжалился и, тормознув, открыл дверцу.
— Ну хоть один человек попался! — радостно воскликнул хичхайкер, удовлетворенно плюхаясь на мягкое сиденье справа от Сергея. — Далеко едем?
— До самого Новосибирска, — усмехнулся Коржухин.
— Класс! — восторгу автостопщика не было предела. — Ну, как надоем, высадишь.
— Договорились, — нога вновь надавила педаль газа, и шоссе понеслось навстречу, словно взлетная полоса аэродрома.
— Только это… — парень замешкался, но затем решил все же уточнить сразу. — С финансами у меня йок.
— Понимаю, — кивнул Сергей. — Сам студентом был — в Питер стопом ездил.
— В Питер? — глаза хичхайкера наполнились уважением. — Отсюда?
— Нет, из Москвы.
— Москвич, значит?
— Угу. Ты сам-то откуда?
— Из Тюмени. Я до Москвы прошлым летом добирался. А сейчас хочу до Владика рвануть. Меня Алекс зовут.
— Сергей, — Коржухин снял одну руку с руля и протянул ее попутчику. — А Алекс — это Алексей или Александр?
— Пятьдесят шестой! — воскликнул автостопщик.
— Пятьдесят шестой, кто тебя об этом спрашивает?
— Точно, — Алекс второй раз посмотрел на Сергея с уважением. — Вообще-то, не поверишь, по паспорту я Алоизий. Папаша с придурью был… Я в 16 даже поменять хотел. А потом подумал — а чего, прикольно. Паспорт кому покажешь — фигеют. Но это так, а по жизни удобней Алексом быть.
— У нас в группе был студент по фамилии Маврикий, — сообщил Сергей. — Маврикий Павел Степанович. Мы его Мавром звали.
— А ты как в этих краях? Не от самой же Москвы едешь?
— Нет, из Омска.
— Я и гляжу — номера омские… По распределению попал?
— Не такой уж я старый, — хохотнул Сергей. — Когда я заканчивал, распределение уже отменили. Да и вряд ли из Москвы в Омск кого посылали, тут и своих вузов достаточно… Хотя, конечно, в нашей стране чудес все бывает. Не, меня институтский друг пригласил, он из этих краев как раз… Я после института в одну контору устроился, сначала нормально было, а потом все хуже и хуже — ну сам знаешь, что сейчас в экономике. Я уже начал новую работу искать, и вдруг приходит мыло от Толика…
— В смысле — мыло?
— Е-мэйл. Ты не компьютерщик?
— Нет.
— Жаль. Ну вот, он тут компьютерную фирму открыл и, узнав про мои дела, по старой дружбе позвал меня к себе менеджером. Я и подумал — хрен с ней, с Москвой, Сибирь тоже край небедный. Ну и, в общем, все хорошо шло. До самого 17 августа.
— Ясно, — кивнул Алекс.
— Наша фирма некоторое время еще трепыхалась, а потом все-таки сделала буль-буль. Еще повезло, что не в сильно большие долги залезли, а то прикинь — допустим, Толик ударяется в бега, и все вешают на меня… Но, как говорится, бог миловал. Тем не менее, до сих пор расплачиваюсь. Вот халтурка подвернулась — машину перегнать.
— Я и смотрю, ничего тачка. Как зовут?
— «Опель Фронтера». Тачка действительно нехилая, для наших дорог вполне. Все четыре ведущие.
— Ясно… И что теперь, назад в Москву не собираешься?
— А куда? У меня там квартиры нет. Я с родителями и братом жил, а за это время брат еще женился и двойню завел. Все в двухкомнатной помещаются… Я думал — тут денег скоплю на квартиру, может, и подамся обратно. А теперь какое там… Хорошо хоть в Омске застрял, а не за Полярным кругом где-нибудь. Вот черт!
Последнее относилось к показавшимся впереди знакам «Ремонт дороги» и «Скорость 20 км/ч». Асфальт кончился, словно это и впрямь была взлетная полоса. В днище машины забарабанил гравий, дорогу было едва видно сквозь белое марево пыли.
— Не знаешь, долго еще тянется этот бардак? — осведомился Сергей.
— Без понятия. Я тут еще не ездил.
Они протащились еще пару километров, подпрыгивая на колдобинах, миновали какую-то стоявшую на обочине большую дорожную машину, возле которой курили трое голых по пояс рабочих, а затем впереди показался знак «Объезд», указывавший влево, и машина сползла со щебенки на узкий, но все же вполне асфальтированный путь. Вскоре главная трасса скрылась за деревьями.
— Полярный круг — это не кайф, — продолжил прерванный разговор Алекс. — Я хоть и в Сибири родился, а холод не люблю.
— Да я тоже не жалую. Я сюда не за климатом приехал.
— Анекдот про негра знаешь?
— Смотря какой.
— Ну, негр был в России и вернулся к себе на родину. Его другие негры спрашивают: «Ну как, видел лютую русскую зиму?» «Ой, видел! Ту, которая зеленая, еще можно терпеть, а белая — это вообще кошмар!»
— Точно, — сказал Сергей, отсмеявшись. — А вот еще: белый медвежонок спрашивает у мамы: «Мама, я белый медведь или бурый?» «Белый, конечно.» «Точно белый?» «Да точно, точно!» «Нет, ну ты подумай — может, дедушка какой бурый был?» «Да нет же, ты чистокровный белый медведь! А почему ты спрашиваешь?» «ДА МЕРЗНУ Я НА ЭТОМ ПОЛЮСЕ!!!»
Снова посмеялись.
— А знаешь, как русский и американец коммерцией занимались? — принял эстафету Алекс.
— И как?
— Американец поехал в пустыню торговать газировкой, а русский — в тундру холодильниками. Через год встречаются — русский разбогател, а американец разорился. Спрашивают друг друга, как дела шли. «Да вот, — говорит американец, — установил в пустыне точку, жду. Идет караван. Подходят ко мне: „Вода?“ „Вода.“ „Газированная?“ „Газированная.“ „Холодная?“ „Холодная.“ „Мираж!“ — и дальше пошли. И так все время…» «А у меня от чукчей отбоя нет, — говорит русский. — На улице минус 40, в чуме минус 10, в холодильнике минус 2. Они туда греться лазят!»
На сей раз смех Сергея оборвался восклицанием «Блин!» Справа из-за деревьев неожиданно выскочила дорога, возвращавшая, очевидно, на шоссе и, прежде чем водитель успел что-либо сделать, пронеслась мимо.
— Проскочили, — констатировал Коржухин, не пытаясь, однако, затормозить. — Хоть бы знак поставили, раздолбаи! Хорошо еще, оттуда не ехал никто…
— Разворачиваться не будем?
— Ну нафиг, здесь дорога узкая, неудобно. Наверняка впереди еще поворот будет. Достань-ка карту из бардачка.
Алекс протянул руку, и в следующий момент на джинсы ему полилась бурая пена.
— O, shit! — воскликнул хичхайкер.
— Воистину, — ответил Сергей, осознав, что случилось. — К вопросу об американской газированной воде. И о российских бутылках.
Жара и тряска привели к тому, что в бутылке вышибло пробку, и пепси залила все содержимое бардачка. Самой чувствительной потерей оказалась заляпанная и слипшаяся карта. Кое-что на ней еще можно было разглядеть, но не в том районе, который интересовал путешественников.
— Ладно, — решил Сергей, — едем дальше, рано или поздно поворот должен быть. Трасса длинная.
Алекс держал на весу липкую бутылку, в которой оставалось еще около трети содержимого.
— Допей, в качестве компенсации, — предложил Сергей. Тот кивнул, а потом выбросил пустую бутылку в окно.
Дорога шла, по всей видимости, почти параллельно главной трассе, но все же постепенно отклоняясь к северу. Пока это отклонение было не особенно заметным, Сергей не волновался. Однако через некоторое время дорога стала все больше забирать влево, а поворота в сторону шоссе все не было.
— Этак мы далеко заехать можем, — заметил Алекс пока еще шутливым тоном.
— Вон, кажется, какой-то просвет впереди, — возразил Сергей.
Действительно, в сплошной стене деревьев угадывался просвет, и пару минут спустя дорога, словно приток реки, влилась в другую дорогу. Эта последняя была шире и имела разметку; она, по всей видимости, тоже шла почти параллельно шоссе, но на сей раз — постепенно приближаясь к нему; так, во всяком случае, показалось Сергею. Теперь он был уверен, что не позднее, чем через полчаса, они снова выедут на трассу.
Прошло, однако, уже больше часа, а никаких признаков трассы или поворотов направо не было. Пару раз налево ответвлялись какие-то проселки. Один раз им попался навстречу тяжело груженый лесовоз, обдавший их черным дымом из выхлопной трубы прямо в открытое окно. Тем не менее, Сергей обрадовался этой встрече, ибо длительное отсутствие встречных или попутных машин начинало уже действовать на него угнетающе.
В первое время попутчики еще перебрасывались друг с другом шутками и историями из жизни, но постепенно паузы в разговоре становились все длиннее и напряженнее. Обоим было ясно, что они едут куда-то не туда, но чем дольше они ехали, тем меньше хотелось Сергею возвращаться обратно. В конце концов, рассуждал он, общее направление правильно, и не может быть, чтобы рано или поздно не оказалось дороги в сторону главной трассы.
Наконец, минут через сорок после встречи с лесовозом, дорога раздвоилась. Коржухин, не раздумывая, повернул направо, хотя туда вела опять узкая дорога без разметки, а более-менее приличное шоссе уходило налево.
— Ты уверен, что так мы доедем до трассы? — спросил Алекс.
— Я уверен, что, повернув налево, мы точно до нее не доедем, — хмуро ответил Сергей.
Эта дорога была совсем узкой, так что, попадись им навстречу машина, они с трудом смогли бы разъехаться. Асфальт был совсем старый, раскрошившийся, сквозь него там и сям пробивалась трава. В скором времени дорога принялась петлять, огибая болота, так что определить направление движения становилось все более затруднительно. Меж тем долгий летний день уже клонился к вечеру.
Когда асфальт кончился, Алекс не выдержал.
— Надо поворачивать. Так мы заедем только прямиком в трясину.
— Тут и развернуться-то негде, — пробурчал Сергей. — Аккурат в болото и съедем.
— По-моему, мы едем на север. Если судить по солнцу.
— Если судить по солнцу, мы не успеем вернуться засветло, даже если ехать задним ходом. Тут уж не до трассы, лишь бы не ночевать посреди леса. Поедем дальше по грунтовке, не может же она никуда не вести.
— В этой стране все может быть, — возразил Алекс. — Прокладывали, а потом деньги кончились, и бросили. Или к заброшенному лагерю выедем.
— Какому лагерю?
— Мало ли их тут со времен ГУЛАГа…
— Предпочитаю считать, что эта дорога ведет в какой-нибудь леспромхоз.
Алекс пожал плечами и отвернулся. Машину тряхнуло, под днищем чавкнула вода — они перебирались через лужу.
Грунтовка привела их не в лагерь и не в леспромхоз, а к небольшой речке, пересекавшей путь. Несколько досок настила на берегу и одиноко торчавшая посреди потока свая свидетельствовали, что когда-то здесь был мост, по всей видимости, разрушенный паводком. Перспектива переправы вброд выглядела более чем сомнительной.
— Приехали, — констатировал Сергей, заглушая двигатель.
— Погоди, кажется, налево еще дорога есть.
Действительно, под травой можно было угадать очертания колеи, идущей вдоль берега.
— Завязнем нафиг, — скептически изрек Сергей. — Впрочем, попытка не пытка…
Минут через двадцать осторожной езды шорох травы под днищем прекратился, и опять началась грунтовка. Речка осталась в стороне, снова слева и справа простирался лес, практически смыкавший свои кроны над дорогой. Пару раз путешественникам приходилось останавливаться и оттаскивать с пути крупные упавшие сучья.
— Интересно, сколько лет здесь никто не ездил, — мрачно изрек Алекс, забираясь в салон после очередной такой прогулки.
— Мы договорились, что я высажу тебя, если будешь надоедать, — отозвался Коржухин. Он хотел, чтобы это прозвучало шутливо, но тон вышел угрожающим. Алекс одарил его неприязненным взглядом, и Сергей подумал, что еще неизвестно, кто из двоих сильнее и кто кого может высадить. «Вот же чушь лезет в голову», — подумал он, и в этот момент впереди показался асфальт.
Конечно же, это было не шоссе Омск — Новосибирск, и даже, по всей видимости, не то шоссе, на котором они, кажется, целую вечность назад повстречали лесовоз. Тем не менее, грунтовка перпендикулярно упиралась в асфальтированную дорогу с разметкой посередине.
— Ну вот! — радостно воскликнул Сергей. — Осталось только решить — налево или направо.
— Кажется, я вижу грузовик, — сказал Алекс, выглядывая в правое окно. Действительно, темный силуэт вдалеке вряд ли мог быть чем-то иным. Других аргументов не требовалось, и Сергей рванул в сторону грузовика, даже не пытаясь определить, в какую сторону он движется.
— По-моему, он стоит, — изрек Алекс уже заметно менее воодушевленным тоном.
Сергей промолчал.
— И притом уже давно, — добавил Алекс.
Сергей промолчал снова, хотя уже видел, что его попутчик прав.
Грузовик, похоже, действительно простоял здесь не один год. Судя по скругленным очертаниям носатой кабины, он сошел с конвейера никак не позже шестидесятых — что, впрочем, само по себе еще ничего не значило, ибо вдали от крупных городов подобных старичков еще можно встретить в строю. Однако все остальное выглядело вполне показательно. Кабина была сплошь бурой от ржавчины, без единого пятна уцелевшей краски; не осталось в ней и стекол. Доски кузова почернели от гнили и частично выкрошились. Шины висели на ржавых колесных ободах бесформенными лохмотьями. Однако хуже всего было то, что грузовик стоял правыми колесами на обочине, но левыми — на дороге. Конечно, места для проезда оставалось более чем достаточно, однако странно, что за все время никто не убрал эту развалину с проезжей части.
Если, конечно, с тех пор по этой дороге кто-нибудь ездил.
«Для полноты картины не хватает только скелета водителя», — подумал Сергей, останавливая машину напротив мертвого грузовика. Алекс вылез вместе с ним — как видно, ему тоже хотелось своими глазами убедиться, что в грузовике нет ничего необычного. Они обошли развалюху вокруг, затем Коржухин подергал дверцу со стороны водителя, а когда та не поддалась — очевидно, из-за изъеденных ржавчиной петель — поднялся на подножку и заглянул в кабину.
Никакого скелета там, конечно, не было. Было сгнившее сиденье, загаженное птичьим пометом (возможно, сквозь дыру в провалившейся под тяжестью снега крыше), был руль, рычаг, циферблаты приборов (на спидометре сохранилось стекло, грязное до полной непрозрачности), был всякий мусор вроде истлевших палых листьев и еловых иголок. Сергей, сам не зная для чего, просунул в окно руку и попытался стереть грязь с приборной доски, словно рассчитывал обнаружить под ней какое-то послание. Послания там не оказалось, однако Коржухину не понравились некие бурые пятна, покрывавшие даже пластмассовые части. Конечно, это могла быть и ржавчина, накапавшая вместе с дождевой водой через дыру в крыше.
А могла быть и…
Нет, конечно же. Конечно же, нет. С какой стати?
Тем не менее, эта мысль заставила Коржухина осмотреть внутренность кабины более внимательно. И он заметил то, что пропустил сначала — у самой двери водителя из-под всякого сора выглядывал пожелтевший уголок листка бумаги. Достать его, не открывая дверцы, было проблематично.
— Что там? — нетерпеливо спросил Алекс.
— Скелет водителя! Шучу.
— Шутки у тебя, блин…
— Попробуй открыть дверцу с той стороны.
Послышались шаги Алекса, затем его голова показалась в окошке напротив, и он с силой дернул дверь. Та с сухим скрежетом приотворилась. Сергей соскочил с подножки и обежал вокруг носа грузовика, успев к тому моменту, когда Алекс уже лез внутрь.
— По-моему, ничего интересного, — констатировал хичхайкер.
— А дай-ка мне вон ту бумажку.
Алекс нагнулся и выудил листок из-под сора, не удержавшись, конечно, от того, чтобы взглянуть на него самому. Похоже, увиденное не слишком ему понравилось. Он протянул листок Сергею.
Снега и дожди не одного сезона хорошо потрудились над этим предметом, и все же изображение было вполне узнаваемым. Это был портрет Сталина, из тех, что не в столь уж отдаленные времена не так уж редко красовались на ветровых стеклах машин, в особенности грузовиков. Но самым неприятным в листке было не изображение, а аккурантая круглая дырка во лбу генералиссимуса. Такую дырку мог проделать только небольшой, круглый в сечении, быстро движущийся предмет.
Пуля.
Никаких иных предметов, подходящих на эту роль, Коржухин не знал. Он нисколько не сомневался, что оригинал портрета заслуживал такой участи, но не сомневался и в том, что целью стрелявшего был вовсе не портрет.
Выпустив Алекса из кабины, Сергей вновь залез в нее и тщательно осмотрел спинку сиденья и заднюю стенку в поисках отверстия от пули. Поиск, однако, однако, успехом не увенчался.
Но это вовсе не успокаивало. Это лишь наводило на мысль, что пуля осталась в теле, и пятна на приборной доске с этой мыслью весьма гармонировали.
— Ну, что скажешь? — спросил Алекс.
— Поехали.
— Куда?
— Куда раньше.
— Ты уверен?
— А у тебя есть конструктивная альтернатива?
Алекс пожал плечами.
— Тогда залезай и поехали, пока не стемнело.
«Куда раньше» означало направление, противоположное исходному курсу грузовика. Его водитель ехал в другую сторону и был (допустим!) застрелен. Впрочем, это ничего не значит. В тайге бывает всякое. За рулем мог быть бандит, а стрелял доблестный милиционер, пытавшийся его остановить. Впрочем, даже если и наоборот — водитель стал жертвой преступника — это все равно случилось много лет назад и не имеет никакого отношения к сегодняшним реалиям. И вообще, дырка, не говоря уже о пятнах, может иметь какое-нибудь другое объяснение.
Вот только почему никто так и не убрал грузовик с дороги?
«Прямо какой-то американский ужастик, — подумал Коржухин. Ему казалось, что он иронизирует, но на самом деле ему было не по себе. — Их любимый сюжет — молодая супружеская парочка едет на машине, где-то не там сворачивает и натыкается на ТАКОЕ… Правда, на молодых супругов мы с Алексом мало похожи, но все остальное сходится. Сейчас по сюжету впереди должен появиться указатель, возвещающий, что мы въезжаем в какой-нибудь Эндсвиль (*) или Последний Удел…
От англ. end — конец. Это название, в частности, упоминается у С. Кинга
И на первый взгляд это будет город как город, разве что немного странный. А ночью все его обитатели превратятся в монстров и придут по нашу душу.»
Впереди появился указатель.
— Кажется, добрались наконец, — преувеличенно бодрым тоном сказал Алекс.
— Угу, как раз вовремя — солнце заходит. («Ты любишь Стивена Кинга, Алекс?»)
Указатель, конечно, ничем не напоминал американские. Никаких этих

Вы въезжаете в город
ВЕЧНЫЙ ПОКОЙ
Население 666
Мэрия и муниципальные службы
ПРИВЕТСТВУЮТ ВАС
и выражают надежду,
Что вы останетесь здесь НАВСЕГДА

Вместо этого у дороги стоял обычный белый прямоугольник с черными буквами:
ИГНАТЬЕВ

Увидев это совершенно немистическое название, Сергей едва в голос не рассмеялся над своими недавними мыслями. Никто не смеется над суеверием охотнее, чем тот, кто только что готов был ему поддаться. Тем не менее, когда они миновали указатель, он все же бросил мгновенный взгляд через плечо. Разумеется, с обратной стороны знака красовалось то же самое название, только перечеркнутое косой красной чертой, словно гарантировавшей, что выехать из Игнатьева так же легко, как и въехать.
Лес как-то вдруг раздался в стороны, и впереди показался город. Как и следовало ожидать, он был невелик и, по крайней мере со стороны окраины, вообще походил скорее на большую деревню. Одноэтажные бревенчатые домики с садами и огородами разбегались по обе стороны от дороги, переходившей в главную городскую улицу. Как известно, во всех американских городках главная улица называется Мэйнстрит, а во всех советских — улица Ленина. Конечно, с тех пор как города перестали быть советскими, единообразие нарушилось — но только не в такой глуши. Действительно, на потемневшей от времени стене первого же придорожного дома красовался знакомый номерной полукруг с цифрами 68 в центре и надписью «ул. Л е н и н а» по периметру.
Коржухин сбросил скорость и ехал, поглядывая по сторонам. Коегде над трубами вился дымок, но не было видно ни одного человека. Сергею это показалось странным — в теплый июльский вечер на улицах провинциального городка всегда можно увидеть достаточно народу. Старушки, вышедшие посидеть на крылечках или на врытых в землю скамеечках, мужики в майках, собравшиеся покурить у забора, молодежь, небольшими стайками фланирующая в сторону местного клуба, вездесущая ребятня, наслаждающаяся летом — девчонки прыгают через резиночку, мальчишки с криками носятся друг за другом, изображая, конечно же, уже не белых и красных и не русских и немцев, а инопланетян и терминаторов…
Ничего этого не было. Лишь один раз Сергей уловил какое-то движение за окном одного из домов, но, повернув голову, он лишь успел увидеть, как поспешно задернулась занавеска.
— Осторожно!
Возглас Алекса напомнил Сергею о необходимости следить за дорогой. Он сразу ударил по тормозам и лишь потом увидел, что послужило препятствием.
Посреди недавно еще пустой улицы Ленина стоял козел. Он был стар и тощ; репьи запутались в бороде и спутанных космах теоретически белой, но практически грязно-серой шерсти. Один рог был обломан. Козел стоял поперек дороги, повернув голову и равнодушно глядя на приближавшийся автомобиль.
Сергей бибикнул. Животное шевельнуло ушами и не тронулось с места.
— Вот упрямая скотина, — проворчал Сергей, вынужденный объехать козла. Правые колеса при этом едва не сорвались в канаву. — Откуда он взялся?
— Вышел откуда-то слева, — ответил Алекс. — Не нравится мне город, где гостей встречают одни козлы.
— Да уж. Мне тоже любопытно, где остальные обитатели славного города Игнатьева.
— Может, у них собрание? — предположил Алекс.
— Какое собрание? Это не колхоз все-таки.
— Ну, приехала какая-нибудь шишка из области. Впервые за 10 лет. Вот они все и наседают с вопросами — когда пенсии платить будут да когда колонку на Дубовой улице починят…
— Что, и дети тоже?
— А вот мы сейчас спросим, — вдруг повеселел Алекс.
— У козла?
— Нет. Тут есть кое-кто посимпатичней.
Сергей посмотрел туда, куда указывал его попутчик. За забором дома номер 36 стояла девушка, положив руки на калитку и глядя на дорогу. Коржухин был уверен, что минуту назад ее еще не было — должно быть, вышла, заслышав сигнал — однако вид у нее был такой, словно она стоит здесь уже давно и мало интересуется проезжающей мимо машиной.
Сергею вдруг представилось, что дело происходит не здесь и не сейчас, а несколько столетий назад где-нибудь в Европе. Транспорт его, естественно, имел бы тогда вместо колес копыта, и на домах не было бы номеров, но сами дома и общий пейзаж не особенно бы отличались. «Скажи, красавица, где в вашем селении могут найти приют усталый рыцарь и его верный оруженосец?» (Больше, чем на оруженосца, безлошадный Алекс не тянул.) «У нас нет постоялого двора, сударь. Но поезжайте дальше по этой дороге — там будет замок нашего господина, графа Дракулы.»
Коржухин остановил машину и высунул голову в окно.
— Вы не подскажете, где в вашем городе гостиница?
— У нас нет гостиницы, — ответила она, теперь уже откровенно разглядывая автомобиль и сидевших в нем людей. — Когда-то была, но давно закрыта. В нашей глуши приезжие — слишком большая редкость.
— Печально, — ответил Сергей, хотя печали не испытывал — он прекрасно знал, что гордое имя гостиницы в подобных местах носит двухэтажный барак с одним туалетом на все здание и хорошо еще, если с розетками в номерах. Остановиться на частной квартире было куда удобнее. — А вы случайно не знаете, где в таком случае мы могли бы переночевать?
— Подождите, я спрошу у отца, — сказала она и направилась к дому.
— Хорошо бы ее отец оказался гостеприимным, — сказал Алекс. Сергей усмехнулся, уловив мечтательную интонацию в его реплике.
— Как она тебе? — не обманул его ожиданий попутчик.
— Пары фраз недостаточно, чтобы составить впечатление о человеке.
— Ты же понимаешь, о чем я. Она красивая.
— Может быть. Ну и что от этого меняется?
— Еще скажи, что тебя это не интересует, — хмыкнул Алекс.
— И скажу, — спокойно ответил Сергей.
— Да? Ну извини, — Алекс странно на него посмотрел.
— Я не голубой, если ты это подумал. Просто я считаю секс величайшей глупостью. Человек — разумное существо, а не кролик из штата Миссури. Есть великое множество достойных занятий, не помрачающих рассудок и не заставляющих оценивать людей по расположению подкожных жировых отложений.
— Поня-атно, — протянул Алекс. — Ну а почему сразу секс? Может, мне хочется светлой и чистой любви с первого взгляда?
— Можно подумать, что это не звенья одной цепочки, — усмехнулся Сергей. — Короче, Казанова. Если ты не в курсе — в таких медвежьих углах о «сексуальных революциях» не слышали. И нравы здесь из серии «поцеловал — женись». Ну, местная молодежь, может, и позволяет себе всякие вольности, но чужаку точно не простят. Так что, если не хочешь крупных неприятностей себе и мне заодно — оставь свои мечты о «светлой и чистой» до более крупных городов. Understand?
— Баюс, баюс, — поднял руки вверх Алекс. — Приношу свою личную жизнь на алтарь коллективной безопасности.
Не то чтобы Сергей был полностью удовлетворен этим ответом, но, в конце концов, он собирался провести в Игнатьеве лишь одну ночь.
Некоторое время оба молчали, поглядывая на дом номер 36.
— Что-то долго их нет, — произнес наконец Коржухин, нервно постукивая пальцами по баранке.
— И козел куда-то исчез, — добавил Алекс, обернувшись назад.
— А ты думал, он тут до утра стоять будет?
— Вряд ли. Что он, козел, что ли?
Шутка, однако, не удалась. Оба снова повернулись в сторону дома.
Наконец — прошло, наверное, минут двадцать, и Сергей уже подумывал, что надо ехать дальше — дверь отворилась, и на крыльцо вышел мужчина. К неудовольствию Алекса, один.
Он подошел к калитке, но, как и девушка, не стал ее открывать. Хозяин дома был худощав и бородат, напоминая при этом не ядреного сибирского мужика, а скорее геолога или лесника, а может, даже и столичного учителя — любителя байдарочных походов и песен у костра. Ему было, должно быть, лет пятьдесят пять; лоб пересекало несколько глубоких морщин, и когда-то темная шевелюра и борода густо серебрились сединой.
— Зачем вы приехали? — спросил он.
Менее всего Сергей ожидал именно такого вопроса, звучавшего недружелюбно, если не враждебно. Конечно, любопытство жителя глухого таежного городка, куда редко наведываются чужаки, было оправданным, и если бы он спросил «Какими судьбами к нам?» или «Вы кого-то здесь ищете?», у Коржухина не шевельнулось бы никакого неприятного чувства. Но — «Зачем вы приехали?» Это звучало почти как «Убирайтесь отсюда немедленно!»
— Мы заблудились, — ответил Сергей, стараясь, чтобы его голос звучал как можно приветливей. — Вообще-то мы едем в Новосибирск (он решил, что благоразумнее будет не отделять Алекса от себя), но пропустили поворот на трассу и в результате заехали… — он едва не сказал «черт-те куда» — к вам. Нам бы только переночевать, а утром мы поедем дальше. Здесь можно купить карту дорог?
— Вряд ли. Не знаю. Нет, наверное.
— Ну, по крайней мере, нам объяснят, как выехать на трассу? — натянуто улыбнулся Сергей.
— Да. Пожалуй, объяснят, — мужчина замолчал.
— Так можно мы у вас переночуем? — вынужден был напомнить Сергей.
Казалось бы, за двадцать минут отсутствия мужчина и его дочь должны были решить этот вопрос, однако хозяин дома заколебался.
— Ладно, — сказал он наконец. — Все равно уже поздно. Машину оставьте здесь и идите за мной.
— Спасибо, — вежливо ответил Коржухин, выбираясь из машины и оборачиваясь к неприветливому игнатьевцу. — Я Сергей, а это Алекс, — он протянул поверх калитки руку для пожатия.
— Николай Кондратьевич, — отозвался хозяин, игнорируя протянутую руку, отпер калитку и, не оглядываясь, пошел в дом. Алекс, шедший последним, догадался запереть калитку за собой.
Их провели в небольшую комнату справа от входа. Здесь почти не было мебели; в одном углу стоял сундук, у окна — старый рассохшийся стол с придвинутым табуретом, а у левой стены — одинокая кровать. Девушка как раз кончила застилать ее и, чуть улыбнувшись, выскользнула в дверь мимо гостей.
— Лишних кроватей, как видите, нет. Хотите — вдвоем на одной спите, или один на полу, это как вам нравится, — сказал Николай Кондратьевич. — Утром разбудить, или сами встанете?
— Разбудите, пожалуйста, пораньше, — попросил Сергей. Он и так потерял слишком много времени, сбившись с трассы, а ведь предстояло еще вернуться на нее.
— Ну, спокойной ночи. Туалет во дворе, если что, — с этими словами хозяин вышел, оставив гостей одних.
— Да здравствует наша глубинка, хранящая традиции русского гостеприимства, — пробормотал Сергей.
— Угу, — откликнулся Алекс. — Я так понял, на хавчик можно не рассчитывать?
— Да, пожрать бы не помешало, — изрек Сергей с некой даже кровожадной интонацией. — Я думал, он предложит, блин! Так быстро смылся… Как думаешь, пойти за ним и попросить?
— Стремный тип, — констатировал Алекс. — У меня такое чувство, что хрен у него допросишься. Хотя — хоть чаю попить мы имеем конституционное право?
— Во-во, — энергично согласился Коржухин, у которого не было ни глотка во рту с той самой первой бутылки пепси, выпитой шесть часов назад. Он уже повернулся, чтобы идти за хозяином, но в этот момент в дверь постучали.
— Войдите! — крикнул Сергей.
На пороге стояла дочь хозяина.
— Вы, наверное, голодные? — спросила она.
— Как волки, мэм! — ответил Алекс, преданно глядя ей в глаза.
— Мам? — удивилась она.
— Ну, это по-английски, — объяснил хичхайкер.
— Вы извините, мы тут в языках не очень…
— Пустяки, — перебил ее Алекс. — Да здравствует русский язык — великий, могучий, правдивый и свободный! Кстати, меня Алекс зовут, а вас как?
— Лида.
— Чудесное имя! Знаете, вообще бывают интересные имена. Одного моего друга, к примеру, зовут Алоизий…
— Алекс! — Сергей посмотрел на него со значением. — Мне казалось, Лида высказала очень дельную идею насчет поесть.
— Да, — кивнула девушка. — Есть вареная картошка, огурцы и помидоры. Будете?
— Само собой! И можно еще чайкУ? — поинтересовался Сергей.
— Подождите немного, сейчас принесу.
Меж тем уже стемнело; Сергей подошел к стене и щелкнул выключателем, но ничего не произошло. Тогда Коржухин встал под абажуром и протянул руку вверх, желая подкрутить лампочку — но тут же брезгливо отдернул руку.
— Током долбануло? — спросил Алекс.
— Да нет, просто тут такая помойка… У тебя фонарик есть? Мой в машине остался.
— Есть, — Алекс порылся в рюкзаке и подошел с фонариком. Луч озарил порванную паутину с висящими в ней мушиными трупами, а за ней — обросшую махровой шубой пыли лампочку.
— М-да, — Сергей, кривясь от отвращения, тщательно вытирал руку о штаны. Алекс меж тем снова слазил в рюкзак, оторвал кусок газеты и, используя его в качестве рукавицы, повернул стеклянную колбу, попутно стерев с нее пыль. Комната озарилась тусклым 40-ваттным светом. Сергей не без оснований подозревал, что, будь лампа помощнее, пыль и грязь отчетливо проступили бы и в других местах.
Вернулась Лида, неся накрытый внушительным куском хлеба чугунок и тарелку с овощами. Поставив это на стол, она снова вышла, чтобы на сей раз принести коричневый чайник с длинный изогнутым носиком и пару поставленных друг на друга тарелок с лежащими сверху чашками и ложками. Сергей и Алекс меж тем подвинули стол к кровати, так как в комнате была лишь одна табуретка.
— Спасибо, — сказал Алекс. — А вы не хотите составить нам компанию?
— Я не голодна, — чуть улыбнулась Лида.
— Тогда, может, просто посидите с нами?
— Разве что чуть-чуть, — девушка опустилась на табуретку. — А то отец ругаться будет.
Путешественники приступили к трапезе. Вопреки ожиданию, картошка оказалась холодной, но жаловаться на это они не решились; к тому же, как известно, голод лучший кулинар.
— А скажите, Лида — что, сегодня в городе было какое-то мероприятие? — поинтересовался Сергей, беря очередной помидор.
— Какое мероприятие?
— Ну, я не знаю… куда народ-то девался? Почему на улицах никого нет?
— Так поздно уже…
— Для лета разве поздно? Светло еще было.
— У нас рано ложаться спать.
— Неужели все? — вмешался Алекс. — Напрасно. По-моему, гулять летней ночью — это очень здорово.
— Только не надо делать это здесь, — ответила Лида, как показалось Алексу, с испугом.
— А что, это кем-то запрещено? — хичхайкер сразу принял воинственный вид.
— Нет, просто… вы понимаете, мы живем на отшибе, и здесь не любят чужаков.
— Значит, те, кто их не любит, все же гуляют по ночам? — сделал логический вывод Алекс.
— Есть и те, что гуляют. И вообще… днем тоже… Знаете, вы извините, но будет лучше, если завтра же на рассвете вы уедете.
— Да что здесь такое творится, вы можете толком объяснить? — воскликнул Сергей, хотя совет Лиды вполне отвечал его планам.
— Ничего… Все нормально… Просто так уж сложилось, что мы живем замкнуто, и посторонних здесь не любят. Хотя, может быть, я и преувеличиваю… Но все равно… Спокойной ночи, — девушка вдруг поднялась и поспешно вышла из комнаты. Путешественники посмотрели друг на друга.
— Ты чего-нибудь понимаешь? — спросил Алекс.
— По-моему, тут что-то нечисто.
— Нечисто… — задумчиво произнес хичхайкер. — Хорошее слово.
— Так или иначе, я уже вышел из того возраста, когда нет ничего интереснее романтических тайн, — решительно заявил Сергей. — Мне надо доставить машину в Новосибирск, и завтра утром я уезжаю. Полагаю, ты со мной?
— Дык, of course.
— Тогда давай спать. Кинем монетку, кто на полу?
— Не надо. Как-никак, ты меня везешь нахаляву. Так что я доброволец, тем паче что и не привыкать.
Они допили чай (оказавшийся, в отличие от картошки, горячим, правда, несладким), после чего Алекс извлек из своего рюкзака какое-то замызганное покрывало, расстелил его на полу и укрылся своей ветровкой, положив рюкзак под голову. Сергея же ждала ночь на настоящих простынях — правда, наученный опытом с лампой, он внимательно осмотрел постельное белье, прежде чем ложиться. Оно оказалось чистым, но пахло затхлостью — должно быть, очень долго пролежало в каком-нибудь ящике. С этим, однако, можно было примириться.
Старая кровать тоскливо заскрипела, принимая вес его тела. Сергей отбросил в сторону одеяло — под ним было бы слишком жарко, тем паче, что окно пришлось оставить закрытым из-за комаров — и укрылся второй простыней. Было очень тихо. Легко было представить себе, что вокруг на сотни километров нет ни единой живой души.
— Ты заметил, что она надушилась? — раздался вдруг голос Алекса.
— Да, от нее действительно пахло какой-то парфюмерией, — припомнил Сергей. — Странно, как-то не вяжется со стилем деревенского дома.
— Ради нас старалась. Точно. Когда мы с ней в дверях разминулись, запаха еще не было.
— Слушай, Дон Жуан, почему бы тебе не направить мысли в более конструктивное русло? Полез флиртовать с первой же секунды. Между прочим, твоя «любовь с первого взгляда» изрядная неряха, как ты мог заметить. В ее доме лампы зарастают паутиной, а гостям подают холодную картошку. Может, она и духи использует с той же целью, что и средневековые дамы — чтобы запах немытого тела перебить.
— Вот так всегда — придет поручик и все опошлит, — процитировал Алекс старый анекдот. — Девушка старалась, а ты про нее гадости говоришь.
— Пытаюсь вернуть твоей голове немного здравого смысла.
— Не хочешь про Лиду — давай про Игнатьев. Как по-твоему, что здесь творится?
— По-моему, — сказал Сергей, подумав, — дело в каких-нибудь махинациях местного начальства. Браконьеров покрывают или, может, водку гонят подпольную… Хотя водку, пожалуй, выгодней поближе к массовому рынку сбыта гнать. Скорее браконьеры или еще что-то, с лесом связанное. И жители в это втянуты. Сам знаешь, с нормальной работой сейчас и в крупных городах не все ладно, а уж в такой-то дыре… Поэтому чужаков и не любят.
— По-твоему, это все объясняет?
— Предложи лучшее объяснение. Только не в духе историй, которые рассказывают ночью в пионерлагере.
— Да, — отозвался Алекс после некоторой паузы, — наверное, ты прав. Кстати, у нас дверь заперта?
— Я не запирал. Да, пожалуй, это не помешает, — Сергей нашарил в темноте свои туфли (после того, что он увидел внутри абажура, ему не хотелось ходить здесь босиком) и, шаркая, направился к двери. Некоторое время он безуспешно пытался нащупать крючок или щеколду, потом зажег свет.
— Смотри!
Сергей резко обернулся на испуганный возглас Алекса, но ничего необычного не увидел.
— Кто-то глядел в окно, — заявил сидевший на полу Алекс.
Коржухин быстро подошел к окну. Оно выходило в сад; в тусклом прямоугольнике света видна была высокая трава и ветви деревьев, почти касавшиеся стекла. Они шевелились, но причиною тому был, по всей видимости, ночной ветерок. Какой-то крупный мотылек полз по стеклу с той стороны; при взгляде на его беловатое брюхо Сергей почувствовал отвращение. Больше ничего не было видно. Сергей подергал за шпингалет, намереваясь открыть окно, но его усилия не увенчались успехом; должно быть, рама, слишком долго оставашаяся закрытой, разбухла и перекосилась.
— Ты уверен, что кого-то видел?
— Нну… Мне так показалось. Он стоял там и смотрел в комнату. А когда ты зажег свет, отпрянул.
— Он?
— Может быть, и она. Или оно. Не знаю, я видел это какую-то долю секунды.
— Так видел или показалось?
— Пожалуй, я бы не стал держать пари, что там кто-то был, — признал Алекс. — Может, просто из-за вспышки света померещилось.
— Скорее всего, так и есть, — Сергей обернулся в другую сторону. — Однако ни крючка, ни щеколды на нашей двери нет. Ну да ладно. Хватит романтических фантазий, давай, наконец, спать.
Он снова выключил свет.
Ночью Сергею снилась гроза. Грохотал гром, холодные плети ливня хлестали в окна, и каждая вспышка молнии озаряла неясные фигуры, стоявшие вокруг. То есть это так только казалось, что они стоят; при каждой новой вспышке они оказывались все ближе. И вот, наконец, при очередном грозовом разряде одна из этих тварей, вынырнув откуда-то снизу, прижалась к окну — и с этого момента уже была видна отчетливо, независимо от молний. Тварь была голой, мокрой, жирной и мучнисто-белой. Ее рыхлое лицо — если это можно было назвать лицом — расплющилось по стеклу. На нем не было ни глаз, ни носа — одна лишь длинная черная щель рта, из которой торчали клыки. Этими клыками урод скреб по стеклу, оставляя потеки яда. Затем, осознав, как видно, что прокусить стекло не получится, существо подняло руки — маленькие пухлые детские ручки — и принялось шлепать и елозить по стеклу синюшными ладошками. По мере этих усилий вены на руках набухали все сильнее и, наконец, лопнули черными рваными трещинами. Из этих трещин вместо крови вываливались сгустки шевелящихся белых червей, которые не падали вниз, а расползались по стеклу. Их становилось все больше, и стекло стало прогибаться под их тяжестью — словно сила гравитации была направлена не вниз, а в комнату. «А ведь это ты их притягиваешь, Алекс», — сказал Сергей, оборачиваясь к своему попутчику. «Так и должно быть, ведь я умер», — ответил Алекс. И в самом деле, он лежал посреди комнаты не на покрывале, а в гробу; лицо его посинело и раздулось, а изо рта торчал язык. «Язык не бывает белый», — подумал Сергей и понял, что на самом деле это холодная вареная картошка. «Как же он может говорить? — удивился Сергей. — Ведь у него во рту картошка. Наверное, через нос!» Сделав это открытие, он почувствовал себя уверенней. В этот момент стекло лопнуло, и черви полетели внутрь, звучно шлепаясь на тело мертвеца.
Сергей открыл глаза. В окно светило солнце, пробиваясь сквозь кроны деревьев; на листьях, словно брильянты, сверкали дождевые капли. Шлепающиеся звуки продолжались, и Сергей быстро понял их природу — это вода с края крыши капала в бочку. Значит, ночью и впрямь была гроза. Коржухин посмотрел на часы.
— Е-мое, уже восемь! Ну и продрыхли мы!
— А?… — одурелый спросонья Алекс поднял голову с рюкзака. На щеке его явственно отпечаталась лямка.
— Мы проспали больше десяти часов. И хозяин, конечно, не чухнулся нас разбудить.
— Может, сам еще спит… — Алекс натянул кроссовки, потянулся и резвым шагом вышел из комнаты. Сергей тоже был непрочь воспользоваться «удобствами во дворе», но сначала следовало одеться.
Через несколько минут, возвращаясь обратно в дом, Коржухин встретил хозяина и спросил тоном хоть и не скандальным, но недовольным, отчего тот не разбудил их, как обещал.
— Вы бы все равно в такой дождь далеко не уехали, — хмуро ответил Николай Кондратьевич. — Да и теперь еще бог весть, выберетесь ли.
— Это по шоссе-то? — удивился Сергей.
— Шоссе, — усмехнулся хозяин. — Думаете, куда ведет это ваше шоссе?
Этот вопрос как раз весьма интересовал Коржухина, но получить ответ он не успел. На улице раздался треск мотоцикла.
— Ну вот, — удрученно изрек Николай Кондратьевич, — это за вами.
Мотор смолк; затем хлопнула калитка, и Сергей увидел идущего по направлению к ним милиционера. Страж порядка не выглядел грозным — серый китель расстегнут, под голубой рубашкой угадывался солидный живот, ремень затянут кое-как, а фуражка сдвинута на затылок. Было ему, должно быть, лет сорок пять, и вершиной его карьеры, как видно, являлись сержантские погоны.
— Здравия желаю, — сказал он, подходя, и Сергей даже с расстояния в пару метров учуял водочный дух. Блюститель закона, однако, явно не относился к любителям выпить — он относился к профессионалам: даже несмотря на несомненно значительную принятую дозу, он выглядел хоть и несколько расслабленным, но в целом вполне трезвым.
Коржухин поздоровался в ответ. Хозяин дома лишь буркнул что-то неразборчивое.
— В гости приехали? — с улыбочкой спросил сержант. Круглое лицо его лучилось благодушием, но взгляд… взгляд Сергею не понравился.
— Нет, проездом, — ответил Коржухин.
— Ну, далеко проехать у вас вряд ли получится, дальше дороги нет. А позвольте мне, по долгу службы, на документики ваши взглянуть?
— С удовольствием, — ответил Сергей, чувствуя внезапный прилив раздражения, — только позвольте мне сначала взглянуть на ваши.
— Вот ведь народ пошел недоверчивый, — сокрушенно вздохнул милиционер и сдвинул фуражку еще дальше на затылок, — то ли дело в прежние времена… — он принялся рыться где-то за пазухой.
— Сейчас не прежние времена, — Сергей решил все же не ссориться с местными властями и пояснить свою недоверчивость, — сейчас кто угодно может форму добыть. Уже и перед гаишником останавливаться опасно, если не на посту, а на трассе где-нибудь в безлюдном месте. Сколько уже было случаев, когда бандиты так машины захватывали. А с другой стороны, попробуй не остановись — а если это настоящий гаишник?
— Не стало порядка, не стало, — кивнул милиционер, нашедший наконец свое удостоверение. Он махнул раскрытой книжечкой перед носом Сергея, так что тот успел увидеть лишь фотографию и фамилию «Сермяга».
— Довели страну…
— Мои документы в доме, — сказал Сергей.
— Охотно понимаю, — снова кивнул Сермяга. — Не пойдет же нормальный человек в сортир с паспортом.
Сергей вздрогнул от подобной проницательности и даже покосился на свою ширинку, проверяя, не расстегнута ли. Хотя, с другой стороны, фраза Сермяги могла быть просто фигуральным выражением.
Они поднялись на крыльцо и прошли в комнату. Алекс метнул обеспокоенный взгляд на вошедших. Как видно, у него не было оснований считать работников милиции лучшими друзьями хичхайкеров.
— Все в порядке, — успокаивающе бросил Сергей, — плановая проверка документов.
Он извлек паспорт и права из внутреннего кармана переброшенной через спинку кровати куртки, а Алекс тем временем слазил в рюкзак, вытащив оттуда свой потрепанный паспорт с потертым гербом несуществующего государства.
— Коржухин Сергей Владимирович, — прочитал вслух сержант, — и Ситников Ал… А-ло-из-ий Петрович. Что ж это вы, Алоизий Петрович, документ свой не бережете? Он у вас скоро разваливаться начнет.
— Все равно скоро на российские менять будут, — беспечно отозвался Алекс.
— Что там будет, это бабушка надвое сказала, — строго ответил милиционер. — Паспорт дается человеку на всю жизнь. Он делает тебя гражданином страны. Кто его не бережет, тот и к стране своей так же относится.
— Виноват, товарищ сержант! — отчеканил Алекс, глядя в глаза Сермяге преданным честным взглядом. — Осознаю. Исправлюсь.
— То-то, виноват… — сержант, похоже, принял это за чистую монету и принялся листать страницы. — Военнообязанный… В армии не служили?
— Я студент, — ответил Алекс, и добавил, не уверенный в глубине правовых познаний блюстителя закона: — Мне отсрочка положена.
— Раньше и студенты служили, и ничего, — проворчал Сермяга. — Армия — школа жизни, — не найдя, однако, к чему еще придраться, он протянул паспорт Алексу и вновь вернулся к паспорту Сергея.
— Выдан 70 отделением города Москва, — озвучил сержант уродливый милицейский канцелярит. — Москвич, стало быть? — он поднял взгляд на Коржухина, и взгляд этот Сергею вторично не понравился.
— Был. Давно уже в Омске живу.
— Ну, не то чтобы очень давно… — Сермяга не поленился изучить страницу с пропиской. — А кем, позвольте узнать, работаете?
Сергей, разумеется, мог ответить что угодно — он ведь не обязан был возить с собой служебное удостоверение. Тем не менее, он предпочел сказать правду:
— В данный момент у меня нет постоянной работы.
— Безработный, значит, — изрек Сермяга таким тоном, каким в прежние времена говорили «тунеядец». — Однако, недурные машины у наших нынешних безработных…
— Во-первых, это не моя машина. Я управляю по доверенности, которую вы держите в руках. А во-вторых — («какого, собственно, дьявола?!») — моя работа и моя машина — это мое личное дело. Документы в порядке? Да. Какие еще претензии?
— Претензии? — милиционер удивленно приподнял бровь, перелистнул еще пару страничек и вернул документы Сергею. — У органов к вам, Сергей Владимирович, никаких претензий нет. Почему вы так нервно реагируете?
— Нет, вот и хорошо, — Коржухин смотрел на сержанта, ожидая, когда тот уйдет. Но Сермяга медлил.
— Вы, стало быть, у Лыткаревых остановились? — осведомился он.
— Мы, собственно, уже уезжаем, — ответил Сергей. — У вас тут можно приобрести карту дорог?
— Это вряд ли, — покачал головой Сермяга. — Да и дороги тут у нас… Сколько лет ремонта не было. Вам еще повезло, что вы сюда добрались.
«Повезло ли?» — мелькнуло в сознании Сергея, а вслух он спросил: — Но вы можете объяснить, каким образом выехать обратно на трассу Омск — Новосибирск?
— До трассы отсюда далековато будет, — усмехнулся сержант. — Верст, почитай, полтораста по прямой — но по прямой здесь ни один вездеход не пройдет, болота кругом… А по дорогам даже и не знаю, как вам лучше ехать. До райцентра дорогу могу сказать, а там разберетесь.
— Хорошо, расскажите до райцентра.
— А вот прямо по этой улице выезжаете и дальше по шоссе. Оно как раз в райцентр и ведет. Асфальт, правда, не везде есть, но, даст бог, проедете. Там еще справа проселок будет, так на него не сворачивайте, это на заброшенные лесозаготовки дорога. Прямо езжайте.
— Спасибо.
— Ну, счастливого пути, — милиционер откозырял и вразвалочку вышел из комнаты. Через некоторое время хлопнула калитка, потом затарахтел, удаляясь, мотоцикл.
Сборы не заняли у Сергея и Алекса много времени.
— Пойду расплачусь с хозяином, — сказал Коржухин.
— Половина за мной, само собой, — откликнулся Алекс.
Сергей вышел из комнаты.
— Николай Кондратьевич! — позвал он.
Никто не отозвался. Сергей постоял в нерешительности, затем пересек большую комнату с покрытым несвежей скатертью столом посередине, заметив в углу приоткрытую дверь. За дверью оказался короткий коридор, упиравшийся опять-таки в приотворенную дверь. Коржухин направился туда, полагая, что найдет там хозяина… или, возможно, что-нибудь интересное, хотя в последней идее он не хотел признаться даже себе.
Дверь вела на кухню. Здесь никого не было. Сергей окинул взглядом плиту, рукомойник, газовый баллон, небольшой досчатый столик, полку с посудой, холодильник и деревянные шкафчики на стенах. «Цивилизация и сюда добралась, — подумал он, глядя на холодильник. — Я думал, здесь все в подполе хранят.» Он вдруг испытал сильное желание заглянуть в холодильник, но устыдился и удержал себя. Зато его внимание привлек один из шкафчиков — он был открыт, и внутри виднелась целая батарея полных водочных бутылок. Кроме того, початая бутылка стояла на столе. Хозяин, как видно, крепко пил, и это отчасти объясняло его угрюмость. Или наоборот — пристрастие к алкоголю было следствием?
— Что вы здесь делаете?
Сергей вздрогнул от неожиданности. В коридоре стояла Лида со стаканом томатного сока в руке.
— Ищу вашего отца. Мне показалось, он здесь.
— Он уехал с Сермягой. Это наш милиционер.
— Уже имел удовольствие познакомиться. Ну, раз уехал, тогда давайте я с вами рассчитаюсь. Сколько мы вам должны?
— Должны? — вид у девушки был растеряный, присутствие Сергея ее явно смущало. — Пять рублей не много будет?
— Нет, что вы, — ответил Коржухин, удивленный столь скромной цифрой. Конечно, сервис был не пятизвездочным, но все же, по нынешним временам… Он порылся в кошельке и протянул Лиде монету. Девушка, однако, сделала шаг назад в коридор.
— Положите на стол, — сказала она. — Отец придет — сразу увидит.
Сергей пожал плечами и, войдя в кухню, положил монету недалеко от бутылки. Когда он обернулся, девушки уже не было.
— Лида! («Ну и семейка!») — Сергей прошел по коридору и вышел в большую комнату. — Лида!
— Да? — она снова стояла у него за спиной. Но на этот раз он слышал, откуда она вышла — скрипнула дверь в другом конце коридора, напротив кухни.
— Я, собственно, попрощаться хотел. Мы уезжаем. Спасибо вам и до свидания.
— Прощайте, — поправила она его. — Мы ведь больше уже не увидимся.
Это было абсолютно логично, но все равно прозвучало как-то зловеще. Сергей коротко кивнул и направился в комнату, где они ночевали. Минуту спустя он вышел оттуда вместе с Алексом. Лида, конечно, уже ушла.
— Попрощаться бы надо, — сказал Алекс.
— Я уже сделал это за нас обоих. Идем.
Они вышли на улицу и сели в машину. Сергей не без труда развернулся — даже главная улица Игнатьева шириной не отличалась — и поехал прочь из города. Какая-то женщина в платке набирала воду у колонки; но прежде, чем автомобиль поравнялся с ней, она поспешно закрутила кран и скрылась за своей калиткой. В остальном улица Ленина утром оказалась столь же пустынной, как и вечером.
Они миновали знак «ИГНАТЬЕВ», перечеркнутый косой красной чертой.
— Неуютное местечко, — заметил Алекс. — Честно говоря, мне было здесь не по себе.
— Через пару дней мы будем смеяться, вспоминая об этом, — сказал Сергей, — а через пару лет вообще будем сомневаться, было это или приснилось. Знаешь, а не исключено, что я все же угадал с левой водкой. У Лыткарева на кухне целый склад. Я, конечно, экспертизу качества не проводил, но сомневаюсь, что даже у сильно пьющего человека будет такой щедрый запас, купленный в магазине. Скорее, как это в последние годы водится, ему зарплату продукцией выдали.
— И все же у меня такое чувство, что к банальной уголовщине тут не сводится.
— А к чему?
— Черт его знает…
— Все-таки языческое сознание у русского человека, — философски заметил Сергей. — Поминает черта при каждом удобном случае. Это не по-христиански.
— А ты христианин?
— Я — убежденный атеист. А ты?
— Ну, твоей убежденности у меня нет… хотя верующим меня тоже не назовешь. По большому счету, мне по барабану, есть бог или нет. А ему, вероятно, по барабану, есть я или нет. Так что мы квиты.
— Достоевский утверждал, что если отобрать у человека веру в бога, он все равно будет верить в какие-нибудь чудеса. В колдунов, например, или, как сейчас, в летающие тарелки. Хотя я ни в какую подобную чушь не верю.
— О кстати — как тебе идея, что Игнатьев захвачен инопланетянами? У них тут секретная база для подготовки массового вторжения на Землю.
— Точно. И водка используется в качестве ракетного топлива. Знаешь, мне ночью снились какие-то твари, которые вполне могли быть инопланетянами. Хотя больше напоминали монстров из голливудского ужастика.
— Мне тоже чухня какая-то снилась. Представляешь, будто бы я умер.
Сергей мысленно вздрогнул. Хотя, в принципе, ничего странного в таком совпадении не было — учитывая, что атмосфера города на обоих подействовала угнетающе.
— Знаешь, что меня всегда удивляло в ужастиках? — произнес Сергей.
— То, насколько легко персонажи принимают правила игры.
— В смысле?
— Самые трезвомыслящие люди, пару раз усомнившись для порядка, очень быстро начинают воспринимать всякую невозможную чертовщину как нечто совершенно обыденное. Этакие простые будничные правила: от демонов помогает распятие, от вампиров — чеснок, от оборотней — серебряные пули. Прямо справочник фельдшера какой-то: от температуры — аспирин, от боли в горле — фурацилин, от головной боли — пиркофен…
— А как, по-твоему, должны вести себя трезвомыслящие люди?
— Вообще не поддаваться суевериям. Считать все происходящее розыгрышем, либо, если уж дошло до жертв — действиями хитрого преступника, который задался целью парализовать жертв страхом — ну, как в «Собаке Баскервилей». Хорош был бы Холмс, если бы пытался остановить собаку распятием…
— А если монстра не останавливают ни пули, ни другие нормальные средства? Если явно видно, что мы имеем дело со сверхъестественным?
— Тогда остается лишь не верить глазам своим. Считать это галлюцинацией.
— И ждать, пока эта галлюцинация тебя слопает?
— Между прочим, это как раз метод борьбы с глюками. Если что-то мерещится, надо пройти сквозь него.
— Ты исходишь из того, что демон не может оказаться настоящим.
— Конечно, я же трезвомыслящий человек.
— Но в ужастиках-то они настоящие.
— Всякая система хорошо работает лишь в предназначенных для нее условиях. Мир ужастиков не предназначен для трезвомыслящих людей. Там наиболее эффективно как раз мистическое сознание. Но мы, к счастью, живем в реальном мире.
Они проехали мимо мертвого грузовика.
— В ужастиках через пару километров мы бы снова его увидели, — изрек Алекс. — И поняли бы, что выехать из Игнатьева невозможно.
Сергей промолчал, поскольку у него тоже мелькнула такая мысль.
Дорога, однако, вовсе не проявляла тенденции к зацикливанию. Она становилась все хуже — растрескавшийся асфальт где проваливался (теперь там блестели лужи), где вспучивался. Машину несколько раз ощутимо встряхивало на колдобинах. Через какое-то время направо в лес ответвилась грунтовка с глубокой колеей. Сергей вспомнил, что Сермяга предупреждал о ней. Затем начался небольшой уклон вверх — дорога взбиралась на насыпь — и впереди показался мост.
Мост выглядел солидно, как и положено мосту на шоссе — не деревянный, а бетонный, с металлическими перилами. Речушка, впрочем, была неширокой — скорее даже ручей, наполнявшийся водой лишь во время дождей и паводков.
Подъем кончился, и уже практически в тот момент, когда передние колеса коснулись покрытия моста, водитель и пассажир увидели это инженерное сооружение по всей длине. Точнее, увидели его начало и конец. Середина у моста отсутствовала.
Алекс вскрикнул. Сергей со всей силы вдавил тормоз. Автомобиль с визгом скользил по мокрому шоссе прямо к провалу. У Коржухина мелькнула мысль, что надо открыть дверцу и выпрыгнуть, но ее обогнала следующая мысль — что сделать это он не успеет.
Машина остановилась буквально в полуметре от неровного края разлома. Сергей откинулся на спинку сиденья и порывисто вдохнул воздух; только сейчас он понял, что перед этим не дышал. Затем он перевел взгляд на Алекса — тот был смертельно бледен и шарил рукой по дверце, пытаясь ее открыть. Ему удалось это лишь с третьей попытки.
— Потом погуляешь, — сказал Коржухин. — Сначала вернемся на твердую почву, — он осторожно дал задний ход, и машина съехала с моста.
Они вылезли наружу. Сергей, не решаясь ступить на мост, хотя тот только что и выдержал вес автомобиля, отошел в сторону и оценил картину сбоку. Ручей проточил глубокое русло — вода текла метрах в пятнадцати под мостом. Мутный и полноводный после грозы поток шумно пенился вокруг покоившихся внизу бетонных обломков.
— Этот ментяра хотел нас убить.
Сергей оглянулся на подошедшего Алекса.
— Я бы не был столь категоричен, — осторожно ответил Коржухин.
— Какая, на фиг, категоричность?! Сам посуди, что было бы, если б ты ехал чуть быстрее или среагировал на полсекунды позже. Никакого знака здесь нет. Он направил нас по этой дороге. Какие тут еще варианты?
— Да, все один к одному… — признал Сергей. — Но уж больно это все дико. Чем таким могут заниматься власти маленького, затерянного в тайге городка, чтобы убивать людей только за то, что они в этом городке переночевали и, никого не распрашивая и ничего не осматривая, сразу уехали?
— Перестраховка. И потом, откуда они знают, что нам могли рассказать Лыткаревы.
— Дда… Лыткарев ведь чуть не рассказал мне. Он сказал — «Знаете, куда ведет эта дорога?» Но тут как раз подъехал Сермяга. А потом он увез Лыткарева. Правда, осталась девушка, но она, как видно, не проболталась бы из страха за отца.
— Дела… — пробормотал Алекс. — Однако, как нам теперь отсюда выбраться?
— Грунтовку справа помнишь? Сермяга сказал, что она ведет на заброшенные лесозаготовки. Но можем ли мы теперь верить Сермяге?
— Не можем. Однако может оказаться, что там что-нибудь похуже  заброшенных лесозаготовок.
— У тебя есть конструктивная альтернатива?
— Уговорил, — пожал плечами Алекс. — Поехали.
Глубокая, мокрая и грязная колея грунтовки оказалась серьезным испытанием даже и для «Фронтеры», и все же машине удалось нигде не застрять и не лечь брюхом на дорогу. Путь, однако, оказался недлинным. Дорога привела их к тому же ручью, только выше по течению, где берег был пологим. Колея уходила в воду и выныривала на другой стороне.
Сергей смерил скептическим взглядом разлившийся ручей.
— Грузовик проедет, — резюмировал он. — И то, пожалуй, не сейчас, а как вода спадет.
— Ну что ж, у нас остался еще один путь, — отозвался Алекс. — Тот, которым мы приехали.
— Там сейчас тоже не проехать. Забыл, как мы по лужам шлепали? А тогда еще дождей давно не было. Болота…
— Ну тогда… — Алекс сделал паузу, — бросить машину, перейти вброд и дальше пешком.
— Куда? — спокойно спросил Сергей.
— Ведет же куда-то эта колея. А если мы не доверяем колее, пройти вдоль берега и выйти на дорогу по ту сторону моста.
— Эта дорога может еще на сто километров тянуться, без единого жилья. Кругом тайга. Зверье всякое. У тебя оружие есть?
— Перочинный нож, разве что.
— У меня еще газовый пистолет. Негусто. Жратвы у нас нет, хотя несколько дней, конечно, можно и без нее… Но представь, что эти, из города, захотят убедиться, что с нами все кончено. Я бы на их месте так и сделал. Как думаешь, трудно им будет установить, куда мы пошли?
— Нне очень.
— Вот именно. А значит, и догнать нас они десять раз успеют. На тех самых машинах, от которых эта колея. Выходит, по дороге идти — хана. И без дороги идти — хана. Болота и хищники, притом у нас даже компаса нет. Или есть?
— Нету…
— Да даже если б и был.
— Н-да, — констатировал Алекс. — Как в анекдоте. Туда не ходи — там разденут. И туда не ходи — там разденут. А куда же мне идти? А зачем куда-то идти, тут раздевайся…
— Угу. Если тут будем сидеть, нас тут и накроют. Так что поехали обратно.
— В Игнатьев?!
— Именно. Я серьезно. Сам подумай — видимо, там какая-то видимость законности все же сохраняется. Иначе нас бы шлепнули прямо там. Значит, город для нас сейчас — самое безопасное место.
— Хм, логично. Но все равно стремно.
— У тебя есть…
— Только не спрашивай меня про конструктивную альтернативу!
У воды колея была размыта, поэтому им удалось выбраться из нее и развернуться.
— Ну хорошо, а что дальше? — спросил Алекс, когда они вновь выехали на асфальт.
— Не знаю. В принципе вода скоро сойдет, хотя с учетом всех луж и ручьев, наверное, еще пару дней проезда не будет. Так что наша задача
— продержаться, а потом унести ноги. Но что за эту пару дней случится, этого никто не знает, а потому заранее гадать бессмысленно.
— Смотри!
Навстречу им мчался мотоцикл с коляской. Железный конь Сермяги был весьма почтенного возраста, но мотор имел очень неплохой.
— Едет инспектировать наши трупы… — процедил сквозь зубы Коржухин.
Сержант — если, конечно, это был он — меж тем тоже увидел машину и стал сбавлять скорость и махать рукой, призывая остановиться. При этом, однако, он держался правой стороны дороги и не пытался ее перегородить.
— Что будем делать? — спросил Алекс.
Они на полной скорости проскочили мимо Сермяги (это действительно был он). В зеркало заднего вида Сергей видел, как тот развернул мотоцикл и поехал за ними. Это был мастерский разворот — только что мотоцикл ехал навстречу, и вот уже висел на хвосте, отставая буквально на десяток метров.
— Если он начнет стрелять, мы как на ладони, — пробормотал Сергей.
— Быстрее ехать не можешь?
— Дорога слишком плохая. Подвеска может полететь.
Сермяга меж тем посигналил.
— До города еще далеко, — сказал Коржухин. — Вот что: у него пистолет, но нас двое. А пистолет еще надо успеть достать, причем на ковбоя из вестерна он не похож. Сейчас я заторможу, мы выскакиваем и к нему. По-моему, он не ждет серьезного сопротивления, иначе открыл бы огонь сразу. Если все пройдет гладко, мы завладеем оружием. И запомни: если он успеет наставить пистолет на одного, второй это игнорирует и доводит дело до конца. Все понял?
— Угу, — кивнул Алекс, берясь за ручку дверцы.
Машина затормозила, и секундой позже недалеко от двери водителя остановился мотоцикл. Сергей и его попутчик одновременно выскочили на дорогу.
— Слава богу, с вами все в порядке! — приветствовал их Сермяга. Руки его оставались на руле, тянуться к кобуре он и не думал. «Пудри мозги кому другому!», — подумал Сергей, но, покрыв в два прыжка разделявшее их расстояние, остановился, не решаясь продолжить нападение.
— Встречаю сейчас нашего водителя, — продолжал сержант. — Поговорили, то, се. Он меня спросил, кто это в город приехал — слух, стало быть, уже дошел. Я ему отвечаю — с дороги сбились, уехали уже. Интересно, говорит, как они сюда добрались, мост-то несколько дней как рухнул. Вы представляете? Ему-то до лампочки, он на своем «КАМАЗе» через брод ездит. Даже и сообщить властям не удосужился, раздолбай. В прежние годы его бы за это, как вредителя… Ну, я на мотоцикл и за вами, может, думаю, еще успею догнать… Слава богу, все обошлось.
Сергей переглянулся с подошедшим Алексом. «Врет?» — «А хрен его знает!» Однако Коржухин не мог не понимать, что если бы Сермяга хотел их убить — он имел такую возможность. Он мог стрелять и навстречу, и вдогонку. Но даже не попытался.
— А почему вы сказали, чтоб мы не сворачивали направо? — спросил Сергей. — Никаких лесозаготовок там нет.
— Так вы и к броду ездили? Я вам не про него говорил. Дорога на старые заготовки дальше, верст тридцать, почитай, за мостом. Через брод, значит, не проехать?
— Нет.
— Ну ясно, после такой грозы…
— Другие дороги отсюда есть?
— Разве что та, по которой вы приехали.
— Там сейчас тоже слишком много воды.
— Значит, придется вам у нас еще погостить. Скажите спасибо, что сейчас не осень, тогда я вообще не знаю, как бы вы выбирались.
— А что ж, осенью от вас никто не ездит?
— На легковушках не ездят.
Сергея подмывало спросить про мертвый грузовик, но он решил пока воздержаться.
— Вы опять к Лыткаревым? — осведомился Сермяга.
— Почему обязательно к Лыткаревым? — ответил вопросом на вопрос Сергей.
— А что, вам у них не понравилось?
— Да нет, все нормально… («Если не считать того, что отец пьяница, а дочь не умеет вести домашнее хозяйство.»)
— Вот и отлично.
— Да примут ли они нас снова?
— Примут, — уверенно сказал Сермяга, и Коржухину эта уверенность не понравилась.
— Ну что, поехали? — подбодрил их сержант. Сергей с Алексом вновь переглянулись и сели в машину. Сермяга вновь завел свой мотоцикл. Он сопровождал их до самого города — не ехал впереди, как хозяин, указывающий дорогу, а следовал сзади, как конвоир. Когда они миновали надпись «ИГНАТЬЕВ», Сергей почувствовал себя, как человек, который, с трудом проснувшись от кошмарного сна, вновь засыпает — и видит кошмар с того же места.
Нет, на самом деле он почувствовал себя еще хуже.
Потому что это не было сном.
На самом въезде в город им пришлось остановиться. Навстречу им двигалось стадо коров. Большое, голов на шестьдесят — учитывая городской статус Игнатьева, это шествие по улице Ленина выглядело достаточно сюрреалистическим. Ощущение ирреальности усиливалось оттого, что коровы — и без того не самые резвые животные — двигались как-то особенно медленно и вяло, еле переставляя ноги, словно тоже во сне. За ними шел неопределенного возраста пастух с кнутом в руке и торчавшей из-за плеча двустволкой.
Наконец стадо прошло; машина и мотоцикл въехали в город. Теперь Сермяга обогнал автомобиль и первым остановился возле дома номер 36, по-хозяйски откинув крючок калитки и заходя внутрь. Сергей затормозил рядом с мотоциклом.
— Как думаешь, он наврал насчет моста? — нарушил молчание Алекс. В пути они не разговаривали — окна в машине были открыты, а Сермяга ехал совсем рядом.
— Скорее всего. У меня такое чувство, что этот мост обрушился не несколько дней назад, а гораздо раньше. И Лыткарев чуть было не предупредил меня об этом.
— Тогда почему ты сделал вид, что ему поверил?
— Во-первых, я еще не уверен до конца. Нападение на милиционера — это серьезное преступление, знаешь ли. А во-вторых… пока лучшее, что мы можем предпринять — это делать вид, что ни о чем не подозреваем.
— Думаешь, это поможет?
— Сермяга не стал стрелять в нас на шоссе, хотя имел такую возможность. Значит, не все так плохо. Черт возьми, вообще еще может оказаться, что в Игнатьеве нет ничего необычного, а мы с тобой — два идиота, обчитавшиеся триллеров!
— Нет. Это вряд ли, — покачал головой Алекс. — Я только что понял, что мне еще не нравится в Игнатьеве. Здесь нет собак.
— То есть это мы их не видели.
— Мы их не слышали. Когда мы вечером въезжали в город, они просто обязаны были лаять. Окраина маленького городка, кругом леса и болота, откуда может прийти кто угодно — хоть медведь, хоть кто-то еще… и чтобы жители не держали собак? Так не бывает.
Скрипнула дверь, и на крыльцо вышел Сермяга. «Что ж вы не заходите?» — крикнул он.
Они покорно вышли из машины и направились к дому, а сержант, наоборот, на улицу. Разминувшись с ним, Алекс вдруг резко обернулся, словно рассчитывая обнаружить, как милиционер глядит им вслед зловещим немигающим взглядом. Но Сермяга спокойно шагал к своему мотоциклу.
Войдя в дом, Сергей первым делом увидел Лиду. Она молча стояла на пороге большой комнаты, и по лицу ее трудно было понять ее реакцию на их возвращение.
— Вот видите, мы снова встретились, — попытался улыбнуться Сергей.
— Да, — односложно ответила она.
— Ваш отец вернулся?
— Да.
— Погостим у вас еще сегодня-завтра, не возражаете?
— Сермяга уже сказал нам.
— Вы всегда делаете то, что скажет Сермяга? — Сергей вновь раздвинул губы в улыбке.
— Власть есть власть, — пожала плечами она.
— Что, страшнее Сермяги зверя нет?
— Есть еще капитан Березин. И мэр Дробышев.
— Знаете, Лида, — серьезно сказал Сергей, — ваши Березины и Дробышевы нам не указ. Если мы вас напрягаем, то немедленно съедем и поищем комнату где-нибудь еще.
— Напрягаете? — ее брови поползли вверх; кажется, ей почудилось в этом слове даже что-то неприличное. Сергей понял, что она не знакома с современным жаргоном.
— Создаем проблемы, — пояснил он. — Вчера вы говорили, что нам следует поскорей уехать.
— Не обращайте внимания. Это я так… от непривычки к новым лицам…
Сергей понял, что разговорить ее сейчас не получится. Пожалуй, это даже опасно. Ее запугали или что-то в этом роде… по крайней мере, сейчас она им не союзник. Алекс, очевидно, тоже это понял, ибо на протяжении всего диалога стоял молча, не пытаясь блистать красноречием.
— Чаю хотите? — спросила Лида.
— Да, — ответил Сергей, — и если можно, с сахаром.
— Сахара нет. Не завезли, — покачала головой девушка. — Вы проходите в комнату, я сейчас принесу.
После завтрака — на сей раз Лида принесла им к чаю несколько ломтей серого хлеба с маслом и выпорхнула из комнаты, не задерживаясь
— Сергей и Алекс некоторое время молча сидели на кровати, обдумывая положение.
— Так и будем сидеть весь день? — уныло осведомился Алекс.
— Пожалуй, нет, — Коржухин решительно поднялся, и кровать скрипнула. — Я собираюсь съездить на экскурсию по городу.
— Чтобы они окончательно утвердились в мысли, что мы суем нос, куда не надо?
— Сначала я тоже так подумал. А потом пришел к выводу, что если два человека, которые ничего не подозревают , оказавшись в незнакомом городе, проведут весь долгий летний день в комнате, где даже не открывается окно — то как раз это  и будет выглядеть подозрительным.
— Тоже верно, — хмыкнул Алекс. — Конечно, хрен поймешь, где мы рискуем больше… но мне тоже не охота сидеть в этом террариуме. Поехали. Может, заодно отыщем еще одну дорогу отсюда.
Они вышли на улицу, не встретив никого из хозяев дома, и сели в машину. Сергей неспешно поехал вверх по улице Ленина.
Ближе к центру улица утратила свой деревенский вид. Появились трехэтажные кирпичные дома. Вид у них был самый обыкновенный — многие окна, по летнему времени, открыты, на балконах кое-где сохло белье. Никого из жильцов на балконах или у подъездов, однако, видно не было.
Дом номер 1 по улице Ленина оказался Городским Управлением Внутренних Дел г. Игнатьев — так значилось на вывеске слева от входа. Это было двухэтажное здание как минимум довоенной, если не дореволюционной постройки, внушительное, с высокими окнами, забранными решетками на обоих этажах. Возле крыльца стоял мотоцикл Сермяги.
Миновав местный милицейский штаб, автомобиль выехал на центральную площадь. Здесь в первую очередь привлекал к себе внимание двухэтажный желтый особняк с колоннами, служивший, по всей видимости, до революции резиденцией городничего, при советской власти — горкома партии, а теперь — нынешней городской власти. Над крышей вяло висел в безветренном воздухе официальный российский триколор. Перед особняком стоял на невысоком постаменте не тронутый переменами Ленин в классической позе «верной дорогой идете, товарищи!» То обстоятельство, что статуя располагалась не в центре площади, а у одного из ее краев, заставило Сергея предположить, что вождь пролетариата является лишь частью некой композиции. Взглянув по направлению указующей ленинской руки, Коржухин сперва увидел лишь еще одно дореволюционного вида здание, но затем разглядел и скромно прячущийся среди окружавших его кустиков второй постамент. Сергей притормозил возле него и даже вышел из машины, чтобы осмотреть переднюю мраморную плиту. На ней, однако, не оказалось никаких следов имени, значившегося здесь раньше; и все же Сергей не сомневался, что  это было за имя. Напротив памятника Ленину мог возвышаться только памятник Сталину. Очевидно, он был снесен в те же времена, что и многие другие, подобные ему; постамент, однако, оставили.
Они поехали дальше. Площадь замыкал уродливый белый куб уже явно советских времен; на синей табличке у двери Сергей различил крупные буквы «УПРАВЛЕНИЕ». Чтобы разобрать мелкие слова ниже, следовало подъехать вплотную, а это пока что не входило в планы Коржухина. От управления налево и направо с площади уводили две улицы; Сергей выбрал правую. У задней стены управления стоял «КАМАЗ» с крытым брезентом кузовом и заляпанными грязью колесами.
Теперь, судя по табличкам на стенах, они ехали по улице 25 октября. Миновали несколько жилых трехэтажек, затем — окруженное невысокой чугунной оградой здание красного кирпича, оказавшееся Средней школой #1. Во дворе школы были врыты несколько турников, а за ними виднелась площадка с воротами, слишком большими для хоккея и слишком маленькими для футбола. Здесь, однако, тоже никого не было, что было странно — в небогатых на развлечения провинциальных городках школьная спортплощадка обычно не пустует и в каникулы. Было еще, впрочем, довольно рано; «к вечеру наверняка кто-нибудь придет погонять мяч», — подумал Сергей. По крайней мере, он на это надеялся.
Затем улицу 25 октября пересекла еще одна — как оказалось, улица Ворошилова.
— Смотри! — воскликнул Алекс, указывая направо. Сергей повернул голову и увидел идущего прочь от перекрестка человека. Он тут же вывернул руль и поехал по улице Ворошилова.
Игнатьевец, заслышав шум мотора, бросил взгляд через плечо и продолжил свой путь. Поравнявшись с ним, Сергей сбросил скорость до уровня пешехода. Человек шел по левой стороне, но, поскольку встречных машин — равно как и каких-либо еще — все равно не было, Коржухин свернул к тротуару.
— Извините, у вас не будет закурить? — спросил он. Сам он не курил, как, очевидно, и Алекс, но ничего лучше и безобиднее в этот момент не пришло ему в голову.
Местный житель медленно повернул голову и уставился на Сергея водянисто-голубыми глазами.
— Не курю, — сказал он неожиданно гнусавым голосом. — Курить вредно.
«А пить, по-твоему, полезно?» — подумал Сергей, уловив знакомый спиртной дух. Вслух же он произнес: — Извините. А не подскажете, где купить можно? («Блин, зачем я развиваю эту тему. Узнают потом, что я некурящий — хуже будет…»)
— Там впереди будет площадь. На ней магазин.
— Спасибо! — Сергей помедлили, ожидая, не скажет ли абориген что-нибудь еще, но тот не проявлял такого желания. Коржухин вновь надавил на газ.
Вскоре они въехали на площадь, миновав длинное двухэтажное здание явно нежилого вида: несколько окон на первом этаже заднего фасада были выбиты, а остальные покрыты разводами грязи. Магазин находился по левую руку; напротив от него располагался клуб или кинотеатр. Четвертым зданием, выходившим на площадь, была церковь без креста и с ободранным куполом; как видно, мода на возвращение церквей верующим не добралась до Игнатьева точно так же, как и мода на переименование улиц. На фоне церкви, прямо по центру площади, возвышался еще один памятник. Сергей медленно проехал слева от него. Памятник изображал человека в комиссарской кожанке и картузе с пятиконечной звездочкой; на поясе его висел маузер в кобуре. Суровое и аскетичное лицо фанатика не обещало ничего хорошего врагам мировой революции — а заодно и друзьям, проявляющим излишнюю мягкотелость. «С. Д. Савицын» — значилось на постаменте. Сергей не помнил знаменитых большевиков с такой фамилией (а Алекс, чья юность пришлась уже на постперестроечные годы — тем более); должно быть, это был какой-то местный борец за советскую власть.
Коржухин свернул влево и остановился у магаина. «Подожди тут», — велел он Алексу. Хотя площадь выглядела столь же пустой, как и весь город, бросать машину без присмотра не следовало. Однако, когда Сергей открыл дверь, его кольнуло предчувствие, что, вернувшись, он не найдет ни Алекса, ни машины. Сергей отмахнулся от этой мысли и вошел внутрь.
Изнутри магазин выглядел так же, как выглядел он, вероятно, и десять, и двадцать лет назад. Несколько буханок хлеба на деревянном лотке, большой бумажный пакет с печеньем, полка с консервными банками
— килька в томате; тут же рядом — куски хозяйственного мыла, несколько покрытых толстым слоем пыли трехлитровых банок томатного сока, левее — жестяные кастрюли и миски, правее — простые футболки без надписей и кепки с пластмассовым козырьком. На прилавке лежали канцтовары — стопка школьных тетрадей и коробка с простыми карандашами, а также коробок спичек и четыре пачки «Явы». В центре всего этого изобилия, между кассовым аппаратом и весами, монументально восседала Классическая Советская Продавщица — обрюзгшая бабища неопределенного возраста с обесцвеченными волосами и в сильно несвежем халате. Она дремала, подперев рыхлую щеку кулаком. В помещении было душно и гудели мухи; их здесь было, должно быть, не менее десятка. Подойдя ближе, Сергей увидел, что одна из них ползет по лицу продавщицы; в первый момент ему даже показалось, будто муха выползла из ее ноздри. Коржухин остановился в нерешительности; ему хотелось повернуться и уйти. Но в этот момент продавщица открыла глаза, заставив муху с жужжанием подняться в воздух.
— Вам чего, мужчина? — голос жрицы прилавка вполне соответствовал ее наружности.
Сергей решил не развивать и дальше курительную тематику.
— У вас случайно нет карты автомобильных дорог?
— Нет. Не торгуем.
— Ммм… а сахар есть? — он вспомнил слова Лиды.
— Сахар не завезли.
— Ясно.
Повернуться и уйти? Или все-таки купить что-нибудь? Совершать покупку из вежливости он никак не собирался. Однако иметь про запас какую-нибудь жратву не помешает.
— Тогда мне банку килек и полбуханки хлеба.
— Половинами не торгуем. Целый будете брать?
— Ну давайте целый. («Советский ненавязчивый сервис…»)
— Три пятьсот.
— Сколько?
— Три рубля пятьдесят копеек, — раздраженно поправилась продавщица, словно это он был виноват в ее ошибке.
«Да уж, бойко тут торговля идет, — подумал Сергей, — сколько времени с деноминации прошло, а она все в тысячах считает.» Он протянул десятку.
— Сдачи нет, мужчина.
«Твою мать!» Сергей порылся в кошельке, выскребая мелочь. Продавщица смахнула деньги с прилавка в ладонь, ссыпала их в ящик кассы и выбила чек. Взяв в руку хлеб, Коржухин понял, что он черствый, но не стал предъявлять претензий. Ему хотелось поскорее убраться из этого оазиса социалистического рая.
Выйдя из магазина с буханкой в одной руке и банкой консервов в другой, Сергей с удовлетворением обнаружил автомобиль на прежнем месте, а Алекса — в автомобиле.
— Отоварился? — кивнул на продукты хичхайкер.
— Да уж… — Сергей рассматривал крышку банки, проверяя срок годности. Срок еще не истек, но истекал через три недели. — Это называется — дешево и сердито. Положи пока на заднее сиденье, что ли…
Он снова повел машину, объезжая площадь по часовой стрелке. Следующим зданием была церковь; на ее массивных дверях висел массивный амбарный замок, однако между створками оставалась приличная щель. Сергей не собирался здесь останавливаться, однако Алекс подал голос, сообщив, что, по законам жанра, внутри должно висеть на стене перевернутое распятие, а под ним на алтаре между черными свечами должна лежать старинная книга по некромантии.
— Хочешь проверить? — Коржухин остановил машину.
— Да ладно, это я гоню, — отступился Алекс.
— А ты пойди, посмотри.
— Уже пошутить нельзя. Хрен с ним, поехали.
— Ну не хочешь — я сам посмотрю.
Сергей вылез из машины, поднялся по выщербленным ступеням и заглянул в щель. Простояв так с полминуты, он вернулся и сел за руль.
— Ну что там? — спросил Алекс тоном более нетерпеливым, чем следовало ожидать от просто пошутившего человека.
— Жертвенный камень, залитый свежей кровью. Склад там, разумеется, что там может еще быть? Мешки всякие, ящики…
Они поехали дальше и миновали клуб. Афиша возвещала о демонстрации фильма «В бой идут одни старики». Число на афише было позавчерашним.
— Ты видел этот фильм? — кивнул на афишу Сергей.
— Кажись, про войну что-то…
— Угу. Нецветной еще. Блин, кто бы мог подумать, что где-то такую древность еще в кино крутят. Ладно бы к годовщине какой военной, но тут, похоже, это просто обычный репертуар. Притом и такое-то не каждый день показывают. Хотя вообще фильм неплохой, про летчиков.
— Скажи спасибо, что не «Кубанские казаки», — проявил эрудицию Алекс.
— Точно. И не «Ленин в октябре».
Они как раз подъехали к заброшенному зданию (его фасад, выходивший на площадь, выглядел более пристойно, здесь лишившиеся стекол проемы не зияли пустыми глазницами, а были закрыты фанерой) — когда на площадь вышел человек. Тот самый, у которого они спрашивали дорогу. Он внимательно посмотрел на машину, а потом свернул в магазин.
— Поехали отсюда, — неприязненно сказал Алекс. Сергей поспешно вывернул на ближайшую улицу, носившую совсем уж забытое за постсоветские годы имя Жданова.
Улица Жданова оказалась короткой и заканчивалась тупиком. Точнее говоря, она упиралась в еще одно здание дореволюционной постройки, обнесенное высокой каменной оградой; само его можно было разглядеть лишь сквозь ажурные чугунные ворота. Здание состояло из двухэтажного главного корпуса и двух флигелей; окна первого этажа были забелены. Вокруг был разбит небольшой парк с аллеями, скамейками и облупившимся бездействующим фонтаном. За исключением фонтана, впрочем, все здесь содержалось в образцовом порядке; можно было подумать, что именно здесь находится резиденция самых важных людей в городе. Вывеска на столбе ограды рядом с воротами, однако, гласила, что здесь всего лишь размещается игнатьевская городская больница.
— А говорят, в провинции медицина загибается, — сказал Алекс.
—Пожалуй, не хуже московских выглядит, а?
— Ну, поменьше, конечно, хотя все равно для такой дыры, как Игнатьев, шикарно, — отозвался Сергей. — Хотя внешность еще ничего не значит. Может, там внутри ни лекарств, ни оборудования, и врачам с прошлого года не плачено.
Налево от больницы уходила какая-то тропка, зажатая между заборами ближайших домов, но проехать по ней на машине было совершенно нереально. Сергей развернулся на пятачке перед чугунными воротами, однако тут же перевел мотор на холостой ход.
— Чего стоим? — спросил Алекс.
— Не хочу снова встречаться с тем типом, — неохотно пояснил Коржухин. — Надеюсь, 20 минут на покупки ему хватит, тем паче что там и покупать-то нечего.
Наконец он снова неспешно тронул машину с места. Они вновь выехали на площадь — и как раз вовремя, чтобы увидеть типа, выходившего из магазина. Тот вновь одарил их взглядом, в котором на сей раз Сергею почудилась явственная насмешка. Еще меньше, впрочем, ему понравилась авоська в руке игнатьевца — там лежало не меньше полудюжины водочных бутылок.
Сергей был совершенно уверен, что никакой водки в магазине не было, когда он туда заходил. То есть, конечно, не было официально, на прилавке. С другой стороны, если продавщица торгует водкой из-под полы, клиент мог бы не подставлять ее так откровенно, а положить бутылки в непрозрачную сумку… Впрочем, Сергей все меньше сомневался, что Игнатьев живет не по писаным законам.
Они вновь проехали мимо заброшенного здания — Коржухин увидел на стене уцелевший осколок таблички, но пыль и грязь покрывали ее слишком плотно, чтобы можно было разглядеть буквы. Затем автомобиль выехал на другую улицу, уводившую на северо-восток. Жестяной кружок номера на ближайшем доме возвещал, что это улица Пролетарская. И действительно, впереди вздымались над городом трубы какого-то промышленного объекта. Игнатьев, состоявший по большей части из деревенских домиков, все же оправдывал свой городской статус.
На сей раз высокий бетонный забор и глухие стальные ворота без опознавательных знаков полностью скрывали находившееся внутри предприятие от взоров любопытных путешественников. Издали был еще виден верхний этаж серого здания, а вблизи — только две устремленные в небо трубы темно-красного кирпича. На одной из них белыми кирпичами была выложена дата — 1947. Над трубой поднимался сизый дым.
— По-моему, это что-то вроде электростанции, — заметил Алекс, указывая на возвышавшиеся над забором слева и справа от ворот столбы с фарфоровыми блюдцами изоляторов; провода оттуда уходили к уличным столбам.
— Верно, — кивнул Сергей. — Вдоль единственной ведущей в город дороги проводов нет, должно же здесь откуда-то браться электричество.
— Может, она все же не единственная, — ответил Алекс. — Поехали направо.
Сергей кивнул и направил машину в объезд. После того, как они свернули за угол, бетонный забор вскоре кончился, а вместе с ним и асфальт; под колеса легла широкая, разъезженная грунтовая дорога. Миновав несколько длинных сараев и водонапорную башню, они оказались на окраине городка.
Дорога уходила дальше, к видневшейся не менее чем в километре впереди границе леса. Однако даже не это обстоятельство, сулившее надежду выбраться из города, в первый момент привлекло внимание Сергея; он обратил внимание на поля, простиравшиеся слева и справа от дороги. Справа зеленела картофельная ботва, слева желтела вызревающая пшеница.
— Я так и не пойму, это город или деревня, — пробормотал Сергей.
— То и другое в одном флаконе, — ответил Алекс. Организация игнатьевской хозяйственной системы его не волновала, а зря. Потому что, чем больше являлось доказательств самообеспечения Игнатьева, тем призрачней становилась надежда на его связи с внешним миром.
Машина въехала в лес. Меньше чем через минуту, однако, Сергей вновь остановился, потому что дорога раздвоилась. Собственно, основная дорога уходила вправо, а влево вела скорее тропинка (по которой, впрочем, можно было проехать) — но теперь Коржухин относился с недоверием к очевидным решениям. Он вышел из машины и нагнулся, всматриваясь в еще влажный после дождя грунт.
— Играешь в следопыта? — осведомился Алекс.
— Типа того.. — ответил Сергей, разглядывая следы узких колес без протекторов и… да, по всей видимости, это были следы подкованных копыт. Стало быть, помимо коров, в Игнатьеве имеются и лошади, которые возят телеги по правой дороге. Однако прежде, чем он успел поделиться этим открытием с Алексом, до их слуха донеслись звонкие голоса. Они приближались слева.
Через пару минут на тропе показались трое мальчишек. Младшему было лет восемь, старшему — не больше двенадцати. Они шлепали босиком, их волосы были сырыми, а сквозь шорты проступали очертания мокрых плавок. Двое старших несли удочки, надев на них сандалии, и брезентовые сумки через плечо; младший, как видно, не был любителем рыбной ловли и держал сандалии в руках.
Увидев машину, дети остановились и замолчали, словно наткнувшись на некое препятствие. Сергею почудился какой-то тихий, но неприятный скребущий звук.
«Штирлиц увидел людей с удочками, — подумал Коржухин. — „Рыбаки“ — догадался Штирлиц.»
— Привет, ребята, — сказал он вслух и широко улыбнулся. — Не бойтесь, мы не бандиты.
— А мы и не боимся! — заявил старший, хотя по его голосу чувствовалось обратное.
— Вы — местные? — спросил Сергей, втайне надеясь, что рядом расположен какой-нибудь еще населенный пункт.
— Какие же еще, — хмуро ответил мальчик. В это время самый младший
— вероятно, его братишка, судя по внешнему сходству — шагнул вперед, с интересом разглядывая иностранную машину, но говоривший резко и даже, как показалось Сергею, зло дернул его за руку, возвращая назад.
— Ну вот мы, например, не местные, — Коржухин еще раз улыбнулся, пытаясь нащупать контакт. — Меня, кстати, Сергей зовут, а это Алекс (хичхайкер к тому времени вылез из машины и стоял, облокотившись о крышу). А вас как звать?
— Петька, — представился старший, предпочтя, как видно, сохранить инкогнито для остальных.
— Как клев? — поинтересовался Сергей.
— Нормально, — лаконично ответил Петька. Снова что-то заскреблось, но Коржухин сомневался, что такие звуки может производить пойманная рыба.
— Это, стало быть, на речку дорога? — уточнил Алекс.
— На озеро.
— А эта? — Сергей указал направо.
— Эта на торфозаготовки. Там торф добывают, — пояснил, как для идиотов, Петька.
— Ясно… — протянул Сергей. — И дальше проезда нет?
— Болота дальше.
— А скажи мне, Питер… — задушевно начал Алекс, но был оборван:
— Это кто пидор?! — возмутился мальчишка.
— Да нет, просто «Петя» по-английски «Питер», — смутился хичхайкер. — Ты английский в школе изучаешь?
— Сами они пидоры, буржуи е… ные, — ответил юный игнатьевец.
— Нехорошо так ругаться, — заметил Сергей.
— А ты мне что, отец?
Сергей воздержался от второго замечания — о том, что взрослым надо говорить «вы» — и предпочел примирительно произнести:
— Ладно, Петька, не дуйся. Лучше скажи, чего это у тебя скребется?
— Это мы раков наловили.
— Посмотреть можно?
— За погляд денег не берут, — несовременно ответил мальчик, снимая сумку с плеча и открывая ее. Там действительно шевелились раки, большие и совершенно черные. От них пахло тиной и гнилью.
«И в распухнувшее тело раки черные впились», — вспомнилось Коржухину.
— Классная добыча, — неискренне восхитился он. — Я в детстве крабов любил ловить, на море. С маской нырял. Ты был когда-нибудь на море?
— Нет. (Сергей, впрочем, в этом и не сомневался.)
— А родители твои были?
— Нет.
— Вы вообще летом куда-нибудь ездите?
— Нам и здесь хорошо, — с каждым следующим ответом мальчик, похоже, все больше замыкался.
— И друзья твои не ездят?
— Слушай, чего пристал? Игнатьев — не такое место, чтобы из него уезжать.
— Что ты имеешь в виду?
— Ничего, — насупился парнишка, похоже, осознав, что сболтнул лишнего. — Слушай, дядя, нам домой надо.
— Хотите, подвезем?
Сергею вдруг представилась картина, как они сажают детей на заднее сиденье, а те набрасывают им сзади петли из лески на шеи и начинают душить, перекручивая удочки… или вообще превращаются в нечто, обрастающее щупальцами, когтями, жвалами… пахнущее тиной и гнилью.
— Сами дойдем, — ответил старший, вновь принимая решение за всех. Впрочем, какой современный ребенок не знает, что нельзя садиться в машину к незнакомцам?
— Ну ладно, Петька, бывай здоров, — Сергей протянул ему руку, но мальчик взглянул на нее с испугом и даже чуть отступил назад. Коржухин переменил жест несостоявшегося рукопожатия на жест салюта и полез в машину. Ребята зашагали дальше по дороге в сторону города. В зеркало заднего вида Сергей увидел, как младший оглянулся на машину и получил от Петьки подзатыльник.
— М-да, — изрек Алекс. — Славное местечко Игнатьев, ничего не скажешь.
— И все-таки они — нормальные мальчишки, — ответил Сергей. — Ходили на озеро рыбачить и купаться. Потом шли, весело переговариваясь… пока не увидели нас. В них самих нет ничего странного, им просто внушили предубеждение против чужих.
— А я бы сказал, что они вообще никогда не видели чужих, — сказал вдруг Алекс.
— Почему ты так решил?
— Видел, как они на нас смотрели. Петька, так старался отводить глаза, а двое других пялились, особенно младший. Пялились так, словно мы — пятиглазые марсиане.
— По-твоему, сюда уже лет десять не заезжал никто со стороны?
— Ты видел, в каком состоянии единственная официальная дорога, ведущая сюда, — пожал плечами Алекс. — И ты не хуже меня понимаешь, что она пришла в это состояние не за неделю.
— Просто не было средств на ремонт.
— Можешь утешать себя этой мыслью.
Некоторое время помолчали. В лесу пели птицы.
— Как думаешь, они сказали нам правду насчет торфозаготовок? — спросил наконец Сергей.
— Мне кажется, да.
— Я тоже так думаю. На торфе, должно быть, работает электростанция. И возят его скорее телегами, чем машинами, судя по следам.
— Поедем посмотрим?
— Что-то у меня нет желания. Еще завязнем там где-нибудь… Поехали лучше на озеро. Еще полудня нет. Солнце, воздух и вода прельщают меня как-то больше, чем возвращение в Игнатьев. К тому же жратва с собой.
— Пить нечего.
— Сразу видно цивилизованного человека — на берегу таежного озера ему нечего пить! — усмехнулся Сергей. — Можно на костре скипятить, у меня в багажнике чайник для таких случаев валяется.
Озеро оказалось совсем рядом — даже учитывая, что по узкой тропинке приходилось ехать медленно и осторожно, дорога не заняла и трех минут. Тропинка привела к берегу и растворилась в высокой траве. Коржухин заглушил двигатель.
Было естественным предположить, что в эти жаркие летние дни озеро является любимым местом отдыха игнатьевцев, и, даже несмотря на будний день, здесь окажется достаточно народу — во всяком случае, больше, чем встретили путешественники на городских улицах. Действительность, однако, оказалась иной.
Озеро было небольшое, почти правильной круглой формы — у Сергея мелькнула мысль, что оно, возможно, представляет собой метеоритный кратер. Берега густо заросли травой и кустарником; кое-где над самой водой угрожающе кренились деревья; вообще лес подступал так близко, что берега должны были почти все время находиться в тени. Во многих местах у берега, особенно в северной части озера, воду покрывала болотная растительность. Вода, свободная от этого зеленого ковра, была совершенно черной — даже там, где на нее падало солнце. Этому существовало простое и естественное объяснение — очевидно, воду окрашивали в такой цвет частички торфа — однако уютнее от этого пейзаж не становился. Разумеется, никакого пляжа с кабинками для переодевания, представлявшегося городскому воображению Сергея, здесь не было; не было даже просто вытоптанных площадок. Внимательный взгляд, впрочем, обнаруживал среди травы несколько кострищ на большом расстоянии друг от друга — стало быть, люди здесь все-таки бывали; однако на фоне общего антуража воображение рисовало не столько веселых молодых ребят, бренчащих на гитаре, пекущих картошку и травящих байки у костра, сколько закутанных в балахоны адептов какого-то мрачного культа, приносящих огненные жертвы темным богам. Сейчас, однако, на берегу не было ни души — не считая Сергея и Алекса.
Коржухину вспомнилась ария из «Катерины Измайловой» — «в лесу есть озеро… совсем круглое… очень глубокое… и вода в нем черная… и когда поднимается ветер… черная вода и большие волны… тогда — страшно…» Казалось, что автор текста побывал здесь. Хотя, конечно, даже в сильный ветер большим волнам здесь было неоткуда взяться… и все же даже сейчас, при ясном небе и полуденном солнце, на озере было неуютно, а в сумерки и ненастье, когда ветер шумит в кронах и угрожающе скрипит накрененными над черной водой стволами, это место вполне способно было вызвать страх, если не ужас.
— Что-то мне расхотелось купаться, — сказал Алекс, стоя у открытой дверцы машины. — Здесь, пожалуй, утонешь и булькнуть не успеешь.
— Фигня, — уверенно заявил Сергей, подходя к воде. — Пацаны же купались, — он присел на корточки и побултыхал рукой в озере. Вода оказалась неожиданно холодной. Очевидно, в глубине били ледяные подземные ключи — впрочем, других источников наполнения озера и не было видно.
— Да, — согласился Сергей, распрямляясь, — градусов четырнадцать в лучшем случае. Я, правда, в детстве и в такой плавал, но сейчас что-то не тянет, — он поднес мокрую ладонь к лицу и вновь почувствовал запах тины и гнили. Сергей тщательно обтер руку о штаны. — Ну давай просто на берегу посидим тогда.
— Я бы скорее устроил пикник на свалке, нежели здесь, — возразил Алекс. В глубине души Сергей был с ним полностью согласен; тем сильнее было его желание возразить.
— У тебя есть какие-либо рациональные  причины?
— Ну… — как только Алекс об этом задумался, причины не замедлили отыскаться. — Мало ли что может быть в этой траве, змеи какиенибудь. И потом… допустим, те, в городе, нас уже ищут. И найдут здесь. Здесь не город и даже не дорога. Тела в багажник, машину в озеро — и никаких следов.
— Хм, — Сергей еще раз окинул взглядом безлюдный пейзаж, — пожалуй, ты прав.
В этот момент буквально в десятке метров от берега вода забурлила. Крупные пузыри поднимались из глубины и лопались, словно гдето там, в ледяной мгле, пропавший много лет назад аквалангист вспомнил вдруг, что ему пора сделать выдох.
Это продолжалось секунд тридцать, потом поток пузырей иссяк.
— Так и заикой можно остаться, — пробормотал Алекс. — Что это было?
— Какой-то выброс газа, — пожал плечами Сергей, стараясь не показать, что он тоже испугался. Он собирался уже вновь повернуться к водоему спиной, как вдруг понял, что шоу еще не кончилось.
Что-то всплывало из глубины. Что-то белесое.
«труп это труп нашего предшественника»
Нет, пожалуй, для трупа оно было слишком большим. Для человеческого трупа.
Сперва на поверхность вынырнули раскоряченные щупальца, затем вода с шумом отхлынула в стороны, давая дорогу горбатой спине, мокро заблестевшей на солнце, и лишь затем чудовище повернулось на бок, поднимая над водой искаженную злобой морду. Алекс коротко вскрикнул.
В следующий миг Сергей рассмеялся. Никакого монстра не было. Возле берега покачивалось когда-то поваленное дерево, старое, полностью лишившееся коры. Должно быть, ил удерживал его на дне, а теперь что-то случилось… внизу пробился новый подземный ключ, или перегнил увязший корень… так или иначе, дерево всплыло.
Однако выходило, что дно здесь уходит вниз очень круто — дерево явно поднялось с приличной глубины. Озеро и впрямь представляло серьезную опасность для купальщика, незнакомого с его тайнами.
— Вот так рождаются нездоровые сенсации, — процитировал Стругацких Сергей. — Лох-несские ящеры и прочие разные йети.
— Мы, наконец, поедем, или будем ждать, пока из-под земли тоже что-нибудь вылезет? — окликнул его от машины Алекс.
— Да, — согласился Сергей, — пикник на обочине отменяется. Ну что ж, поехали обратно в город.
Они снова въехали в Игнатьев со стороны электростанции, но на этот раз Коржухин за электростанцией свернул направо, желая проехать по еще не исследованным улицам. Миновав еще какое-то кирпичное строение явно производственного типа, но, похоже, неработающее, машина оказалась на улице Красных Партизан («Интересно, добирались ли сюда колчаковцы», — подумал Сергей и решил, что вряд ли). Улица Красных Партизан была такой же деревенской, как и почти все улицы Игнатьева, однако на перекресток ее с уже знакомой улицей Ворошилова выходило два официальных здания. Одно из них было пожарной каланчой, и путешественники не без интереса увидели, что на каланче и впрямь дежурит пожарный, словно сто лет назад. Игнатьев, похоже, был не слишком телефонизированным городом, да и каланча способна была выполнять свою исходную функцию, возвышаясь над одноэтажными домиками. Намного больше, однако, Сергея заинтересовало здание напротив — это была почта. Коржухин остановил машину и, чувствуя спиной взгляд пожарного, направился к двери, практически не сомневаясь, что та заперта. Однако дверь отворилась, натужно заскрипев тугими пружинами. Взгляд Сергея сразу зафиксировался на двух телефонных кабинках у правой стены, а затем обратился к окошку напротив. За перегородкой сидела женщина лет сорока пяти в темно-зеленом форменном кителе и со строгим выражением лица.
— Мне нужно позвонить по межгороду, — наклонился к окошку Сергей.
— Телефон не работает, — ответила почтальонша.
— А что с ним? — не отставал Сергей. Показалось ему, или он и впрямь почувствовал сквозь обычные почтовые ароматы запах водки?
— Где-то обрыв кабеля, — почтальонша смотрела на него оловянными глазами, выражавшими полнейшее равнодушие.
— И когда починят — неизвестно?
— Неизвестно.
— А телеграмму можно послать?
— Заполняйте бланк, — она положила перед ним выцветший бумажный прямоугольник.
Сергей присел к единственному в помещении почты столу, на котором стояла давно засохшая чернильница и лежала привязанная к ней бечевкой перьевая ручка. К счастью, у Сергея ручка была с собой. Он старательно, словно школьник — за годы работы с компьютерами отвык писать от руки — вывел омский адрес и слова «СБИЛСЯ ПУТИ НЕБОЛЬШАЯ ЗАДЕРЖКА ГОРОДЕ ИГНАТЬЕВ КОРЖУХИН», отнес телеграмму в окошко и расплатился. Женщина пересчитала деньги, положила перед Сергеем монетку сдачи и вновь подняла на него оловянные глаза.
— До свиданья, — сказал Сергей.
— Всего доброго.
Коржухин повернулся и вышел. Уже в дверях его обожгла мысль о том, что, если телефонные провода прокладывают под землей, то телеграфные вроде бы идут поверху… а никаких столбов на единственной дороге в Игнатьев нет. Или не поверху? Все его знания на сей счет исчерпывались стишками типа «он снимал ребятам змея с телеграфных проводов». Но это в какие годы было… Наверное, раз на раз не приходится — где поверху, где в земле. Успокоенный этой мыслью, он вышел и сел в машину.
Он не видел, как почтальонша аккуратно сложила его телеграмму вдвое, потом еще раз вдвое и сделала движение разорвать. Затем, однако, передумала и опустила надорванный бланк в карман кителя.
Сообщив Алексу об отправленной телеграмме и проигнорировав его скептический взгляд, Сергей вновь завел мотор. Улица Красных Партизан вывела их на третью, и последнюю площадь Игнатьева — здесь располагался рынок. Он представлял собой шесть рядов, два из которых были укрыты навесом; там, под навесом, скучали пятеро продавцов. Покупателей не было. Коржухин вновь вылез из машины.
Лишь у одной торговки, дородной тетки с похожим на грушу лицом, на прилавке были разложены овощи — картошка, лук и помидоры. Большинство игнатьевцев кормилось со своих огородов, и на такой товар было мало спросу. Неподалеку от нее заросший седой щетиной дедок продавал отрез сукна, все еще пахнущий нафталином; рядом мужик помоложе торговал глиняными горшками и деревянными ложками, как видно, самодельными. Сергей прошел дальше, мимо усталой женщины с корзиной грибов, и задержался возле старушки с малиной.
— Почем килограмм? — осведомился он.
— Пять рублей, милок, — охотно откликнулась торговка. Зубов у нее во рту почти не было.
— Беру! — воскликнул Сергей, в очередной раз поражаясь местной дешевизне, и полез в карман. — Ах, черт! Пакет в машине оставил. Щас вернусь.
— Не надо-не надо, я тебе кулек сверну, — заторопилась бабулька, словно боясь упустить единственного покупателя. — Подожди трошечки…
— она полезла под прилавок, — сейчас-сейчас…
Сергей с усмешкой смотрел, как она суетится. Наконец она разогнулась (как видно, несмотря на возраст, поясница у нее была в рабочем состоянии), с радостным видом держа перед собой свежесвернутый кулек, и принялась наполнять его ягодой. Коржухин расплатился и вновь вернулся к машине.
— Ты везде ходишь, а я сиди в этой душегубке, — привествовал его Алекс.
— На и не брюзжи, — Сергей протянул ему кулек.
— Классная малина, — оценил Алекс, пока Сергей заводил мотор. Коржухин, сняв руку с руля, тоже выудил из пакета ягоду.
— Знаешь, у меня гипотеза, — сказал хичхайкер, пока машина ехала по улице Лесной — кажется, единственной в городе улице с несоветским названием. — Что, если в Игнатьеве какая-нибудь уникальная болезнь? Ты сам видишь, как здесь мало народу. Большинство умерло. У оставшихся — иммунитет. Но они не покидают город, чтобы инфекция не вырвалась в мир, и не зовут на помощь, чтобы их не упрятали в секретные лаборатории.
— Бодро сказал он, жуя зараженную малину, — прокомментировал Сергей.
— Ну, по правде, я это не всерьез, — признал Алекс. — Так, в порядке гимнастики ума.
— Тренируйся дальше. Не сходится.
— Что не сходится?
— Все не сходится. Во-первых, мало народу на улицах — не значит, что мало в городе. Свет есть, электростанция работает, торф для нее добывается — кто-то это все обеспечивает? Они тут не в землянках живут и не в шкурах ходят. Чтобы поддерживать город в том состоянии, в каком он сейчас, требуется не так уж мало рабочих рук. Потом — с внешним миром они все же общаются. Деньги современные, чего, правда, про цены не скажешь…
— То есть это у нас они современные деньги берут.
— Нет, на почте мне сдачу дали. Опять-таки — «КАМАЗ», на котором в райцентр ездят…
— Это Сермяга сказал, что на нем ездят.
— Ну мы же его видели. Машина замызганная, но явно на ходу. По-твоему, на ней вокруг города круги нарезают? Кстати, особо не понарезаешь — бензин кончится. Нет же у них тут нефтяной скважины вместе с заводом по переработке. Газовый баллон на кухне, опять же… Кстати, у нас тоже бензина не шибко много осталось. Сегодняшняя экскурсия — первая и последняя.
Улица Лесная уперлась в глухую досчатую стену, обросшую у основания крапивой; налево, впрочем, уходил некий безымянный проулок, извивавшийся между заборами домов, ни один из которых не выходил сюда фасадом — в лучшем случае задней калиткой. Сергей, однако, смело свернул в этот лаз, и смелость его была вознаграждена, когда минуту спустя машина выехала на асфальт улицы Ленина возле дома номер 28.
К тому времени, как машина остановилась напротив калитки Лыткаревых, Сергей и Алекс бодрыми совместными усилиями приканчивали малину. Они не стали вылезать из машины, прежде чем не завершили это дело; наконец Алекс выудил последнюю ягоду, а Сергей тем временем вытер руки чистой стороной кулька и протянул его Алексу, благо чистое место там еще оставалось. Алекс уже прижал к бумаге липкие от сока пальцы… и вдруг поднял смятый кулек к лицу, расправляя и рассматривая.
— Взгляни, — он протянул кулек Сергею, указывая, куда именно взглянуть.
На краю бумаги были поспешно нацарапаны твердым простым карандашом какие-то каракули. Впрочем, не требовалось навыков экспертаграфолога, чтобы понять, что это — написанное впопыхах слово
УЕЗЖАЙТЕ
— Ай да бабка, — пробормотал Сергей. — Прямо Мата Хари. Конспираторша.
Однако на самом деле ему было не до шуток. Очевидно, у бабки были все основания для конспирации. До сих пор еще можно было объяснять все происходящее в городе случайностями и совпадениями; теперь это уже не имело смысла. То есть по-прежнему можно было — к примеру, почему бы у бабки не быть старческому психозу? — но смысла не имело. В городе Игнатьеве определенно что-то было. Что-то… страшное. И лучшим подтверждением тому служило демонстративное безразличие игнатьевцев к пришельцам, совершенно нелогичное для людей, которые редко видят незнакомцев. Даже торговцы на рынке стояли, как истуканы, не пытаясь привлечь внимание единственного покупателя. Одни лишь дети отреагировали, как говорится, с детской непосредственностью.
«Игнатьев — не такое место, чтобы из него уезжать.»
Разрушенный мост, мертвый грузовик.
Муха, выползающая из ноздри продавщицы. Черт возьми, ему не показалось! Он это видел !
Жаль, что тогда с ним не было Алекса, который мог бы подтвердить это или опровергнуть. Опровергнуть, конечно же, опровергнуть, что за бред, он же трезвомыслящий человек, а не герой ужастика!
— Вернулись? А мы уж думали, вы уехали.
Они посмотрели направо. У калитки стояла Лида.
— Куда ж мы от вас денемся, — пробормотал Сергей.
— Дорогу искали? — без обиняков спросила Лида.
— Осматривали местные достопримечательности, — ответил Алекс.
— У нас тут особо не на что смотреть. Это же не большой город.
— А вы бы хотели побывать в большом городе, Лида? — забросил крючок Алекс.
— Не знаю… — девушка пожала плечами. — Там все чужое.
— А в Игнатьеве не любят ничего чужого, — подхватил хичхайкер. — Лида, а вы никогда не задумывались, что такая девушка, как вы, делает в таком месте, как это?
Сергей мысленно усмехнулся, услышав эту шаблонную фразу скучающих голливудских ловеласов на вечеринках. Вряд ли Алекс пользовался ей в менее провинциальном обществе — разве что в шутку — но Лида явно слышала этот нехитрый оборот впервые.
— Я здесь живу, — просто ответила она.
— Я в курсе, — улыбнулся Алекс. — Я просто имею в виду — какие у вас здесь перспективы? Вы, к примеру, учитесь или работаете?
— Работаю. Кассиром в клубе. Только там не каждый день кино или танцы.
— Ну вот видите. Тоже мне занятие — раз в три дня сотню билетов продать. Представляю, какие гроши за это платят. И какая карьера вас здесь может ждать? Ну в самом лучшем случае годам к пятидесяти станете заведующей клуба, который, вы уж меня простите, годится только в качестве декорации к фильму о послевоенной деревне. И это — жизнь? А вот поедете в город, поступите в институт — сейчас, знаете, образование снова цениться начинает — устроитесь в хорошую фирму, станете настоящей бизнесвумэн…
— Кем-кем?
— Ну, это «деловая женщина» по-английски. Знаете, Лида, английский все-таки надо выучить. Без него сейчас никуда, точно вам говорю.
— Да мне никуда и не надо, — улыбнулась Лида. — Мне и дома хорошо.
— Понятно. Киндер-кюхель-кирха, — скривился Алекс. — Вы меня извините, Лида, но от подобных феодальных предрассудков надо отходить. Вы наверняка способны на большее.
— Откуда вы знаете, на что я способна… — фраза эта прозвучала не кокетливо, скорее печально. — Вы проходите в дом, что в машине сидеть.
— Там душно и окно не открывается, — решительно возразил Алекс.
— Окно? Надо будет отцу сказать. Вы понимаете, в этой комнате никто не жил после смерти моей матери.
— О, извините.
— Ничего.
— А ваш отец дома?
— Должен быть дома.
— Он не работает?
— У него отпуск сейчас. Он учитель в школе.
Хотя при первой встрече Лыткарев и напомнил Сергею учителя, сейчас эта новость оказалась для него неожиданной. Впрочем, пьющий учитель — не такая уж редкость в России… да, наверное, и не только в России. Сложнее было сопоставить с такой профессией угрюмый нрав хозяина. Вряд ли у него складывались хорошие отношения с детьми… скорее всего, ученики его не любили и не уважали, но боялись. Впрочем… похоже, что у жителей города существовали и более веские причины для страха.
Алекс вылез из машины и потянулся, жмурясь на солнце. Лида открыла калитку; в руке она держала ведро.
— Вы за водой? Давайте я принесу, — вызвался хичхайкер.
— Знаете, где колонка?
— Да уж видели.
Алекс взял ведро и зашагал по улице. Сергей меж тем тоже выбрался их автомобиля. У него мелькнула мысль, что Лида, оставшись с ним наедине, может что-нибудь ему сообщить; но девушка лишь молча проводила его взглядом, когда он неспешно прошел мимо нее и уселся на теплое крыльцо. В руке Коржухин по-прежнему комкал бывший кулек.
— Ваш отец работает в школе номер 1? — спросил он.
— А у нас других и нету.
— И что он преподает?
— Математику, географию… да много чего. Здесь с учителями негусто.
— Значит, дочка географа не хочет повидать другие города и страны?
— усмехнулся Сергей.
— Я… я не могу бросить отца, — тихо ответила Лида.
— А он не хотел бы отсюда выбраться?
— Выбраться? — она метнула на Сергея быстрый взгляд.
«Ошибка!» — понял Сергей.
— Ну, я имел в виду выбраться в отпуск, — сказал он.
— Нет, — покачала головой девушка, — он отсюда никуда не поедет.
Хлопнула калитка — вернулся Алекс, неся плещущееся холодной водой ведро.
— Ставьте сюда, я отнесу, — Лида указала на верхнюю площадку крыльца.
— Да я сам…
— Спасибо, вы мне и так уже помогли, — Лида столь требовательно протянула руку к ведру, что Алекс растерянно подчинился. — Я вам в комнату банку с водой занесу, — обернулась она на пороге.
«Похоже, она не хочет, чтоб мы лишний раз заходили на кухню», — подумал Сергей. Алекс меж тем опустился на ступеньку рядом.
— А все-таки хорошо здесь, — заметил он, подставляя лицо солнцу, — воздух чистый, тихо…
— Хочешь остаться здесь навсегда? — усмехнулся Сергей.
— Нет, что ты, — ответил Алекс не без испуга. — Это я в смысле, что во всем надо находить положительные стороны.
Сергей посмотрел на бумагу, которую все еще сжимали его пальцы, затем достал из кармана зажигалку (хоть он и не курил, но считал полезным иметь подобный предмет под рукой). Пламя весело охватило кулек. Сергей бросил догорающую бумагу на землю и растер пепел подметкой.
Они еще какое-то время просидели на крыльце, перекинулись парой анекдотов, а затем, когда стало совсем скучно, вошли в дом. Окно в их комнате по-прежнему было наглухо заклинено; если Лида и сказала об этом отцу, тот, как видно, не счел дело достаточно важным. Сергей, наваливаясь на раму и постукивая по ней кулаком — не слишком сильно, ибо боялся разбить стекло — все же сумел приоткрыть довольно широкую щель.
— В шахматы играешь? — спросил Алекс.
— В последнее время все больше с компьютером.
Хичхайкер достал из рюкзака портативные магнитные шахматы, и они сразились. Первую партию выиграл Алекс, вторую Сергей; это была странная игра — соперники по очереди зевали фигуры. В третьей партии оба решили собраться и после некоторого количества робких ходов с облегчением согласились на ничью. Затем Сергей сходил к машине, принес большую железную кружку и чай в пакетиках; Алекс выудил из рюкзака свою кружку и кипятильник. Открыли кильку, перекусили. Часы Коржухина показывали 16:21.
— Ну чего теперь делать будем? — вяло поинтересовался Алекс. — Пулю распишем?
— У тебя и карты есть?
— Я запасливый.
— Ну не вдвоем же. Пойду хозяина поищу.
— Думаешь?
— Уверен.
Сергей вышел из комнаты. Он уже успел понять планировку дома. Большая комната находилась в центре; справа от нее располагались две комнаты — ближе к входу та, в которой поселили их, а дальняя, вероятно, была лидиной (во всяком случае, утром девушка вышла оттуда). По левую сторону от большой комнаты также находились два помещения — кухня и, ближе к входу, еще одна комната — по логике, именно она должна была принадлежать хозяину. Хотя, конечно, не было никакой гарантии, что Николай Кондратьевич сейчас там.
Сергей подошел к двери и прислушался. Было тихо. Он осторожно постучал и не получил ответа. Он постучал сильнее, и дверь, тихо скрипнув, поддалась под его костяшками.
Комната была больше, чем та, что выделили гостям, и заметно лучше меблирована. У левой, торцовой стены возвышался платяной шкаф и рядом с ним — книжный; еще два книжных шкафа стояли у стены напротив. Прямо, под окнами, располагался двухтумбовый письменный стол, поверхность которого, впрочем, была совершенно пуста, если не считать коричневой настольной лампы; от стола был вполоборота отодвинут стул с неожиданно изящной изогнутой спинкой — явно не халтурный ширпотреб, может быть, даже дореволюционный антиквариат. Сергей сделал шаг внутрь, чтобы довершить осмотр помещения — и тут же наткнулся взглядом на хозяина.
У четвертой стены — той, что напротив окон — стояла кровать с железными спинками и шишечками; ей тоже, как видно, было немало лет. На этой кровати, неряшливо застеленной покрывалом, лицом вниз и в одежде, разве что без ботинок, недвижно лежал Лыткарев.
На какое-то мгновение у Сергея возникла твердая уверенность, что хозяин дома мертв. Не было заметно никаких признаков насилия, но на человека, который просто прилег отдохнуть на минутку, лежавший на кровати также не походил. Сергей не видел его лица… и боялся в него заглянуть.
Коржухин сделал еще один нерешительный шаг вперед — и тут ему все стало ясно. Рядом с кроватью на полу стояла водочная бутылка, уже пустая; свесившаяся рука Лыткарева почти касалась ее. «Вот что значит „мертвецки пьян"“, — подумал Сергей, выходя из комнаты с брезгливой гримасой на лице.
В конце концов день кое-как дотянулся до вечера; путешественники убивали время за картами (Алекс, как выяснилось, знал довольно много фокусов) и воспоминаниями из студенческой жизни. Игнатьев, словно по некому молчаливому уговору, не обсуждали.
В восемь вечера постучалась Лида и предложила поужинать. В меню было то же, что и вчера, правда, картошка на сей раз оказалась свежесваренной. Как и утром, девушка не выразила готовности составить им компанию, да Алекс и не решился просить ее об этом, не зная, чем чреват похмельный Лыткарев. Наконец начало темнеть, и путешественники улеглись спать. Сергей почувствовал укол совести, вновь занимая кровать; если называть вещи своими именами, то он не оказал Алексу услугу, а, напротив, втравил того в неприятную и, похоже, опасную историю — и все лишь из-за того, что поленился развернуться вовремя. Так что у него не было никаких оснований монопольно претендовать на более комфортное ложе; однако Коржухин успокоил себя мыслью, что пока что один оплачивает все их расходы (несмотря на высказанную хичхайкером готовность возместить свою часть). Успокоенная совесть, однако, если и необходимое, то явно недостаточное условие хорошего сна; Сергей долго ворочался, переворачивал подушку относительно прохладной стороной, но в комнате, где оконная щель вновь была закрыта, было, должно быть, слишком жарко и душно. Алекс тоже шевелился в темноте, а затем Сергей услышал, как заскрипели половицы.
— Ты куда? — тихо спросил он, переворачиваясь на правый бок.
— Разрешите отлучиться в сортир, товарищ командир? — осведомился Алекс.
— Отлучайтесь.
— Слушаюсь!
Алекс, однако, сказал ему неправду. Он решил просто малость проветриться. Он помнил все предупреждения, полученные со вчерашнего вечера, и не был расположен к отважным рейдам по ночному Игнатьеву, однако говорил себе, что если он чуть-чуть пройдется по улице Ленина и сразу повернет назад, то с ним ничего не случится. Однако эта мысль, казавшаяся вполне логичной в сенях (кажется, именно так следовало называть переднюю в подобном доме), с каждым шагом по направлению к калитке теряла свое очарование. Ночь была ясной, но безлунной; ни один огонек не рассеивал мрак. Подойдя к калитке, Алекс внезапно понял то, что они могли заметить еще сутки назад — даже на главной улице Игнатьева не было фонарей. Он все же отпер калитку и ступил на асфальт улицы, но здесь остановился, не решаясь отойти от дома. Тьма и тишина окружали его со всех сторон; лишь мерно свиристели ночные цикады, да иногда легкий ветерок шелестел в кронах садовых деревьев. Было, вероятно, не позже одиннадцати — в такой темноте Алекс не мог разглядеть циферблат часов — однако, насколько хватало глаз, нигде не светилось ни одного окна. Одни лишь звезды сверкали в небе над Игнатьевом, словно холодные бриллианты — яркие, крупные, незнакомые жителям больших городов. Казалось, что это именно они, а не цикады, звенят в ночи.
Откуда-то донесся протяжный крик ночной птицы. Алекс вспомнил о сотнях километров лесов и болот, окружающих этот странный город; подумал о мертвом грузовике, глядядщем выбитыми фарами на заброшенную дорогу; представил себе, каково сейчас на черном озере. От этих мыслей у него похолодело в животе… и в этот миг он услышал за спиной шаги. Мелкие, дробные… не человеческие.
Прошло, наверное, две или три секунды — показавшиеся, однако, Алексу минутами — во время которых хичхайкер стоял, как вмурованный в асфальт, не в силах повернуться и взглянуть на то чудовище, которое приближалось к нему из темноты. Наконец он решился и резко развернулся, готовясь броситься бежать.
Однако бежать было не от кого. По улице Ленина неспешно трусил их старый знакомый — тот самый козел, что первым встретил их в Игнатьеве. Алекс узнал его по обломанному рогу. Вполне себе заурядный представитель подотряда жвачных парнокопытных… если, конечно, не принимать в расчет то обстоятельство, что обыкновенно одомашненные представители этого подотряда не имеют привычки гулять по городу ночью.
Животное, не обращая особого внимания на человека, деловито просеменило мимо и двинулось дальше по улице. Уже после того, как козла поглотила тьма, Алекс все еще слышал, как цокают по асфальту его копытца. Затем хичхайкер поспешно повернулся и зашагал к дому; сердце его все еще колотилось, словно после стометровки на время.
Уже поблизости от крыльца, чувствуя себя в относительной безопасности, он остановился и вновь посмотрел на усеянное звездами небо. Что ни говори, а зрелище было красивым. Алекс никогда особо не увлекался астрономией, но сейчас пожалел, что у него нет при себе телескопа или хотя бы мощного бинокля.
Насмотревшись на небесное великолепие, Алекс повернулся в сторону крыльца — и сердце его, совсем было успокоившееся, вновь сорвалось в галоп. Неподалеку от него под деревьями стояла безмолвная и неподвижная фигура.
— Алекс, — услышал он тихий голос Лиды. Должно быть, девушка стояла на улице давно и привыкла к темноте, раз поняла, что это он; ее он видел лишь в виде едва различимого, сливающегося с деревьями силуэта.
— Лида?
— Алекс, расскажи мне о большом мире, — внезапно попросила она, и обстоятельства этой просьбы удивили его больше, чем ее переход на «ты».
— А что, учитель географии с этой задачей не справляется? — хичхайкер не мог обойтись без иронии.
— Не смейся над моим отцом, — строго сказала она.
— Извини. Что ты хочешь узнать?
— Все. Нет, не где какие города и горы… Мне интересно, на что похожа жизнь там, за пределами Игнатьева.
— Хорошо. А ты расскажи мне, на что похожа жизнь внутри Игнатьева,
— Алекс говорил с шутливой интонацией, но весь напрягся в ожидании ответа. Днем Лида явно боялась откровенничать, но, возможно, сейчас?
— А ты разве не видел? — ответила она вполне скучным тоном, но ему показалось, что ее голос чуть дрогнул.
— Может быть, я видел не все?
— Значит, оно не стоило внимания.
Алекс так не думал. Более того, и то, что он видел, заслуживало детальных разъяснений. Но, похоже, Лида не решалась их дать. Может быть, позже удастся ее разговорить?
— Ну что ж, — сказал он, — тебе повезло с источником информации. Сам я из Тюмени, но бывал в разных местах. В том году в Москве был, сейчас вот во Владивосток еду…
Однако прежде, чем Алекс успел углубиться в подробности своей богатой автостопнической биографии, скрипнула дверь, и на пороге появился еще один силуэт. Вышедший на крыльцо не зажигал света, но по огоньку папиросы Алекс понял, что это не Сергей. Ситуация была не из лучших — хоть они и не делали ничего предосудительного, хозяин явно не одобрял контактов дочери с приезжими, и теперь, застав их ночью в саду наедине…
— Лида, иди спать, — только и сказал Лыткарев. Голос его звучал скорее устало, чем гневно.
Лида молча повернулась и пошла в дом. Алекс замер на месте, подумав вдруг, что Лыткарев мог и не разглядеть его в темноте. Тот, вроде бы, подтвердил это предположение — он просто молча стоял на крыльце и курил.
— Молодой человек, — сказал он наконец.
Алекс понял, что прятаться больше нет смысла, и подошел к крыльцу. Окурок, словно метеор, прочертил темноту и рассыпался искрами, ударившись о землю.
— Вы, конечно, считаете себе умнее всех, — спокойно произнес Николай Кондратьевич, — но если не хотите крупных неприятностей — держитесь подальше от моей дочери.
— Мы просто разговаривали, — ответил Алекс.
— Вас предупредили, — резюмировал Лыткарев и вошел в дом. Хичхайкеру ничего не оставалось, как тоже вернуться в свою комнату.
— У тебя что, понос? — ворчливо приветствовал его Сергей.
— Уже и воздухом подышать нельзя.
— Есть у меня подозрение, что ночной игнатьевский воздух может быть вреден для здоровья.
Алекс улегся на свое покрывало и спустя минуту уже спал. Сергей тоже на сей раз уснул практически мгновенно.
Когда Коржухин открыл глаза, снова было светло. В голове со сна крутилась фраза «Нет бога, кроме Минтяжмаша, и Вторчермет — пророк его!» «Вредно ездить по советским улицам», — подумал Сергей и поднес руку с часами к глазам.
— Алекс, ты в курсе, сколько времени?
— Ммм… ммм?
— Почти десять. Этот Игнатьев — просто какое-то сонное царство. Со школьных времен по стольку не дрых.
— Ва уж, — зевнул Алекс. — Я тоже спал, как убитый.
Это заурядное выражение в нынешних обстоятельствах резануло слух Сергея. Он вспомнил собственный сон. На сей раз он плыл на корабле, подозрительно напоминавшем «Титаник». Вокруг клубился густой туман, но вода была прозрачной, и в ней плавали небольшие льдины. Однако не они представляли опасность для корабля. Из глубины медленно вспывали, раскорячившись, раздувшиеся белесые мертвецы. Поднявшись на поверхность, утопленники обретали подвижность, подплывали к кораблю и начинали драть обшивку длинными когтями и грызть зубами. Все на судне, и Сергей в том числе, знали, что им ничего не стоит прогрызть дыру в стальных листах, и капитан велел включить сирену, чтобы отогнать их. Поначалу это сработало, но затем мертвецы вновь осмелели и опять поплыли к кораблю. Тогда пассажиры выстроились вдоль борта и принялись выкрикивать заклинания. Кажется, фразу про Минтяжмаш и Вторчермет крикнул Сергей.
Прежде, чем покинуть комнату — как он надеялся, навсегда — Коржухин оставил на столе еще пять рублей. На сей раз он решил не афишировать отъезд и был только рад, когда по пути к машине им не встретился никто из хозяев.
— Может быть, вода еще и не сошла, — сказал Алекс, забираясь на сиденье.
— А ты не каркай.
— Просто готовлюсь, чтобы не слишком сильно разочаровываться.
Коржухин повернул ключ зажигания. Мотор молчал.
Сергей почувствовал, как холодная волна страха разливается вверх от живота.
«я знал я знал я так и знал»
Он еще раз попробовал завести двигатель — с тем же результатом.
— Проблемы? — поинтересовался Алекс.
Сергей, ни слова не говоря, вылез из машины и открыл капот. Увидев выражение его лица, хичхайкер поспешил к нему присоединиться.
— Вообще-то я не специалист по моторам, — сказал Алекс, — но, по-моему, тут не хватает каких-то деталей.
— Каких-то — это мягко сказано, — ответил Сергей, глядя на провода от аккумулятора, которые теперь уже никуда не вели. — Выкрутили все, что могли унести.
— А как же сигнализация? Не сработала?
— Сработала, — Сергей вдруг понял, что означала сирена в его сне. Когда это произошло? Казалось, что сон был совсем недавним, но вряд ли это было так. Наверное, ночью или ранним утром… Впрочем, в этом городе, наверное, такое можно проделать и в полдень, и никто не помешает. Сергей огляделся по сторонам. Улица, как обычно, была пуста. Ему вдруг представилось, что за окнами всех этих домов сейчас стоят игнатьевцы, жадно разглядывая двух растерянных человек возле обездвиженной машины, тычут пальцами, корчатся от беззвучного смеха… и чем больше они смеются, тем больше меняются — пальцы становятся длинными, узловатыми, с кривыми когтями, уши оттопыриваются, меняют форму, обрастают бахромой, хохочущие рты растягиваются, превращаясь в оскаленные пасти…
Сергей сорвался с места и бросился в дом. Он словно спешил поймать гоблинов с поличным, пока те вновь не превратились в людей. Без стука рванув на себя дверь комнаты Лыткарева, Сергей ворвался внутрь.
Хозяин дома сидел за столом, подперев голову руками. Он обернулся, и в его внешнем облике не было ничего необычного.
— Кто это сделал? — рявкнул Сергей.
— Что такое? — нельзя сказать, чтобы в голосе Николая Кондратьевича звучало особое удивление.
— Вы знаете! Ночью у нашей машины выпотрошили двигатель.
— Ну и причем тут я? Обращайтесь в милицию.
— Вы должны были слышать сигнализацию!
— Вы же ее не слышали, — пожал плечами Лыткарев.
— Могу я поговорить с вашей дочерью? — сбавил тон Сергей.
— Она тоже ничего не слышала.
— Откуда вы знаете?
— Она бы мне сказала.
— Николай Кондратьевич, — сказал Сергей уже совсем другим тоном, словно советуясь со старшим другом, — вы действительно думаете, что милиция нам поможет?
— Это маленький городок, — ответил Лыткарев. — Если милиция хочет что-то найти, здесь это трудно спрятать.
— Вчера вы пытались предупредить нас, что мост обрушен, — Сергей решил идти ва-банк.
— Я? — удивление Лыткарева выглядело в лучшем случае на четыре с минусом. — Я вообще об этом не знал. Я говорил, что дорога плохая, не ремонтировали давно, только и всего.
«Ну все, теперь мы точно на подозрении, — подумал Сергей. — Он настучит. Хотя кой черт — теперь, зря, что ли, нам машину раскурочили…»
— Ладно, извините. Мы пойдем в милицию.
Алекс был против этой идеи, говоря, что это означает сунуть голову тигру в пасть, на что Сергей ответил, что они уже находятся у тигра в желудке. После непродолжительной дискуссии в милицию решено было идти вместе.
На первом этаже игнатьевского ГУВД не было привычной Сергею (к счастью, лишь по телерепортажам) клетки обезьянника; впрочем, ГУВД все же не районное отделение, каковых, однако, в столь маленьком городе просто не было. Справа от входа находилось помещение дежурного за стеклянной перегородкой, дальше налево и направо уходил коридор с закрытыми дверями кабинетов, а прямо поднималась лестница на второй этаж.
— Здравствуйте, — сказал Сергей, подходя к перегородке.
Дежурный — не Сермяга, но тоже сержант, хотя, вероятно, лет на пятнадцать моложе и килограммов на двадцать легче — молча поднял на них глаза.
— Тут такое дело… — Коржухин неожиданно почувствовал смущение, — короче, у нас машину сломали…
— Вы уверены, что она не сама сломалась? — голос у милиционера оказался грубый и неприятный.
— Какой там сама, двигатель выпотрошили так, что он теперь на второй багажник смахивает!
— Вы знаете, кто это сделал?
— Откуда?
— Ну это ж ваша машина. Что, ничего не видели и не слышали?
— Была ночь, мы спали. Это что, уже вопросы для протокола?
— Протокол потом будет. Заявление пишите, — он просунул в окошко сложенный листок бумаги, не предложив при этом ручку. Впрочем, Сергей достал из кармана свою и оглянулся в поисках подходящей горизонтальной поверхности. Таковой не наблюдалось. Сергей, мысленно чертыхнувшись, приложил бумагу к стене.
— Как писать? Шапка какая? — спросил он.
В этот момент раздался низкий гудок зуммера. Сержант снял трубку бездискового телефона.
— Слушаю, тарищ капитан. У меня? Приезжие вот пришли. Да, эти. С машиной у них там что-то. Нет, не угон. Хулиганка, скорее всего. Да. Понял, тарищ капитан.
Милиционер положил трубку.
— Поднимитесь сейчас на второй этаж, 21 кабинет, — сказал он. — Вас сам капитан примет.
Сергей и Алекс послушно двинулись в сторону лестницы. Сергей по-прежнему держал в руке листок бумаги. На лестнице он посмотрел на листок, сложил его и сунул в карман.
— Войдите! — откликнулся бодрый голос из-за двери в ответ на его нерешительный стук.
Кабинет выглядел так, как он и должен был выглядеть. Зарешеченное окно, широкий стол с массивной коричневой лампой (Сергей так и представил себе, как ее направляют в глаза подследственному), телефоном, несколькими папками и письменным прибором (пятидесятых, наверное, годов, если не раньше), перед столом — стул, обитый зеленой клеенкой, слева от стола — если смотреть от входа — большой сейф, справа и ближе к двери — маленький столик, придавленный громоздкой пишушей машинкой (тоже явно не моложе письменного прибора), в противоположном углу — рогатая вешалка, пустая по летнему времени. Над столом висел непременный портрет Дзержинского. Для полноты антуража не хватало только полной пепельницы и запаха табачного дыма; как видно, хозяин кабинета не курил.
— Капитан Березин, — представился он, поднимаясь. — Начальник игнатьевского ГУВД.
Капитану было лет сорок, он был невысок, однако благодаря худощавой фигуре и длинному лицу казался выше. Лицо с небольшими залысинами можно было бы даже назвать интеллигентным, но цепкий холодный взгляд глубоко посаженных глаз портил это впечатление.
— Сергей Коржухин, — представился Сергей. — А это…
— Я знаю. Мне Сермяга о вас докладывал. У нас гости редкость, сами понимаете. Так что случилось? Вы присаживайтесь, вон, возьмите из-за машинки второй стул.
— В общем-то, дело наше, наверное, не уровня начальника ГУВД, — сказал Сергей. Атмосфера кабинета будила в нем непривычную робость, тем более понятную, что Игнатьев был, мягко говоря, не совсем обычным городом.
— У нас городок маленький, мне приходится всем заниматься. Я тут единственный офицер милиции, остальные сержанты одни. Так что у вас, что-то с машиной?
Сергей изложил суть дела. Березин сочувственно кивнул.
— Да, безобразие. Не иначе как молодежь развлечься решила. Ну сами посудите, кому нужны ваши детали, у нас тут машин таких марок нет.
«А какие есть?» — хотелось спросить Сергею. За время их экскурсии по городу они не видели ни одной машины, кроме «КАМАЗа». Однако он счел за благо не поднимать эту тему.
— Так что, вы можете их найти? — спросил он вместо этого, имея в виду не столько злоумышленников, сколько пропавшие детали. «А вдруг и впрямь местная власть не имеет к этому отношения?» — мелькнула у него надежда.
— Найдем, конечно. Опросим всех трудных подростков, они и расколются. Город-то маленький, выбор невелик.
— И когда?
— Ну… если повезет, то сразу, а может, несколько дней подождать придется. Вы уж не взыщите. Неудобно прямо: так редко кто к нам заезжает, и такое вот гостеприимство. Весь город, мерзавцы, опозорили.
Зазвонил телефон.
— Мэр, должно быть, — доверительно сообщил Березин. — Он всегда мне в это время звонит, — капитан снял трубку. — Березин слушает. Доброе утро, Егор Михалыч. Да в общем нормально, одно происшествие только. Гостей тут наших обидели. Да, приезжих. Двигатель им в машине разобрали. Конечно, Егор Михалыч. Как раз у меня сейчас. Хорошо, я передам. До свидания.
— Ну, можно сказать, дело ваше взято под самый высокий контроль, — вновь обратился он к путешественникам. — Сам мэр возмущен этим хулиганством. У него как раз есть свободное время, он приглашает вас зайти. Тут рядом, на площади.
— Мы знаем, — сказал Алекс. Сергей не был уверен, что это следует афишировать.
— А заявление? — спросил он.
— Не обязательно. Я ваши показания слышал, потом подпишете.
Сергей хотел настоять, но подумал, что здесь, вдали от любых проверяющих, эта бумажка все равно ничего не значит.
Они вышли из здания милиции и, миновав указующего Ленина, вошли в особняк под триколором. Внутри слева от входа сидел еще один сержант — похоже, самый молодой из всех.
— Мы к… — начал Сергей.
— Знаю. Проходите на второй этаж, там направо.
Они поднялись по укрытой потертым алым ковром лестнице и почти сразу оказались перед дверью с большой табличкой:
М Э Р
Дробышев
Егор Михайлович
Дверь была обита черным дерматином, в котором утопали гвозди с золотыми шляпками; Сергей потянул на себя блестящую золотом ручку, понимая, что за дверью должна находиться приемная — она там и находилась. В приемной за столом с неизменной пишущей машинкой, отодвинутой, однако, в сторону, сидела секретарша, посаженная на это место явно не за внешние данные — ей было хорошо за тридцать, и волосы, стянутые сзади в строгий пучок, делали ее еще старше. Как и охранник на входе, она пресекла попытку вошедших представиться и сделала приглашающий жест в сторону двери уже непосредственно мэрского кабинета.
Просторный кабинет, некогда, несомненно, принадлежавший еще царскому городничему, сохранял остатки антикварной роскоши, изрядно разбавленные, впрочем, советским убранством. Центр его занимала классическая Т-образная конфигурация столов (впрочем, ножка у Т была намного короче, чем в высоких начальственных кабинетах крупных городов). У столов стояли стулья, живо вызывавшие в памяти роман Ильфа и Петрова (Сергей пересчитал — их и впрямь оказалось 12). За креслом мэра находилась стойка для знамен — саму ее за столом не было видно, но видны были два торчавших рядом знамени — трехцветное российское и красное с желтой бахромой советское. В книжном шкафу слева Сергей заметил небольшой бюстик — по всей видимости, Ленина; переведя взгляд на стену позади мэрского стола, он не увидел на ней ожидаемого портрета, однако невыгоревший прямоугольник показывал, что портрет был. «Неужто ради нас сняли?» — изумился Коржухин.
В кабинете находились двое. Сам мэр, поднявшийся из-за стола при появлении гостей, был невысокого роста, плотный, но не сказать чтобы толстый, с одутловатым, идеально-овальной формы лицом. Венчик седых волос обрамлял желтоватый купол его лысины. Его глаза под практически отсутствовавшими бровями казались выпученными и в целом производили неприятное впечатление — в голове у Сергея промелькнуло когда-то прочитанное сравнение с пуговицами от кальсон. Возможно, то был лишь эффект обстановки, но Сергей подумал, что, встретив этого человека хоть на улице, хоть на пляже, хоть где еще, моментально признал бы в нем советского чиновника средней руки — никем иным обладатель такой внешности быть просто не мог.
Второй, сидевший по другую сторону стола, справа от перекрестия Т, и также повернувшийся, а затем поднявшийся навстречу вошедшим, был крупным мужчиной, наверное, почти на голову выше Дробышева. Его большой костистый череп был совершенно лыс. Очки с толстыми стеклами в мощной роговой оправе цеплялись за мясистые оттопыренные уши, не придавая, впрочем, своему обладателю ни намека на интеллигентность; внешность этого человека был подходящим ответом на вопрос «как выглядит полная противоположность аристократизму и утонченности». Он был, вероятно, чуть моложе Дробышева — лет пятьдесят или около того, но выглядел, однако, заметно хуже. Несомненно, некогда он был весьма силен физически, но сейчас в его облике чувствовалась не столько сила, сколько обременяющая тяжесть. Похоже, этот человек был болен, и, скорее всего, серьезно.
— Здравствуйте, — сказал Сергей («Здрасьте», — кивнул Алекс), — мы не помешали? — он покосился на крупного мужчину.
— Нет, все в порядке. Мы с Кузьмой Емельянычем как раз все обсудили, — ответил Дробышев. — Проходите, пожалуйста.
Они двинулись к мэрскому столу, рефлекторно выбрав левую сторону Т, подальше от Кузьмы Емельяныча. Тот, в свою очередь, молча окинул оценивающим взглядом сперва одного, затем второго. Странный это был взгляд, совсем не подходящий к ситуации. Так смотрит опытный донжуан на молоденькую девушку.
— Да, некрасиво получилось, — продолжал говорить Дробышев. — Вы уж, товарищи, на весь город из-за какой-то шпаны обиды не держите. Отыщем, непременно отыщем. Вы присаживайтесь, — несмотря на лучившееся радушие, руки подошедшим к его столу он так и не подал. — Ну зато погостите у нас, воздухом подышите.
— Воздух у вас, конечно, замечательный, — ответил Сергей, — но вообще-то мы спешим. Мы ведь к вам случайно заехали, — он счел нужным подчеркнуть последнюю фразу, ибо этот внезапный прием в мэрии наводил на мысль, что их принимают за кого-то другого.
— Случайно, конечно, случайно, — закивал мэр. — Кто ж в нашу глушь специально-то поедет. И захочешь — не доедешь, дороги сами видели какие.
— Как вы только сами по ним ездите, — закинул удочку Сергей.
— «КАМАЗ» проходит, и ладно, — не обманул его ожиданий мэр. — Хотя и то летом в основном. Зимой тут снега по три метра, весной и осенью грязи по пояс.
— Что ж, вы так и живете, отрезанные от мира?
— А что делать, если область денег не выделяет? Да, впрочем, нам и не привыкать. Вы историю Черной Топи-то, небось, не знаете?
— Какой Черной Топи? — Сергей и Алекс спросили это одновременно и с усмешкой посмотрели друг на друга, Дробышев тоже улыбнулся.
— Черная Топь — это название нашего города до революции, — пояснил он. — Игнатьевым он в 25-ом году стал. А основали Черную Топь беглые каторжники, в XVIII веке еще. Забрались поглубже в леса и болота и построили здесь село. У них и женщины были, какие с воли к мужьям добрались, какие — шалашовки каторжные, а потом уж и в других таежных селах невест сватали, и пробирались к ним сюда целыми семьями всякие обиженные да от властей пострадавшие… Но правительство долго про Черную Топь ничего не знало, чуть ли не полвека. Потом, конечно, прознали, прислали солдат, с ними — чиновников, жителей переписали, беглых, кого дознались — в колодки (не первого поколения, тех уж, почитай, в живых не осталось, а кто недавно прибился), остальных податями обложили, в общем, обычное дело. Перед революцией уже город был, каменные дома, лесопилка, пушная торговля — вот только дорог нормальных никогда не было. При Сталине было провели шоссе, а потом все опять все в запустение пришло. А Игнатьевым город в честь товарища Игната назвали, он тут первым советскую власть устанавливал. Да вы, небось, видели ему памятник.
— Нет, — удивился Сергей.
— Ну как же, на площади перед клубом.
— Там Савицыну. С.Д.
— Так это он и есть! Товарищ Игнат — его партийная кличка. Как, значит, он в 25-ом помер от язвы, так и переименовали. Несгибаемый был человек, истинный большевик. Ни себя, ни других не щадил, вот здоровье и не выдержало. Он сам-то не местный, его из губернии прислали.
— У вас тут, наверное, и краеведческий музей есть? — осведомился Алекс не без ехидства.
— Нету, — развел руками Дробышев. — Был, как раз в мемориальном доме товарища Игната. Но несколько лет назад случился пожар, такая жалость… Все экспонаты сгорели. Дом-то деревянный был.
— Действительно печально, — согласился Алекс. — Извините, а у вас тут буфета нет часом? А то мы не завтракали.
— Сейчас организуем! — воскликнул Дробышев и нажал кнопку селектора: — Леночка, нам четыре чая. И бутерброды.
— Видите ли, какое дело, Егор Михалыч, — Сергей сплел пальцы и устремил взор на полированную поверхность стола, — мы, конечно, благодарны вам за радушный прием, но проблема в том, что мы действительно спешим. Если мы не сможем уехать в ближайшее время, позвольте от вас позвонить? Понимаю, что межгород, я готов заплатить…
— Увы, — развел руками Дробышев, — я бы рад, но не работает телефон. Обрыв где-то на линии, весь город без связи. А линии у нас тут сами понимаете на сколько километров тянутся… Местный вот только, — он кивнул на свой троекратно телефонизированный стол. — Так что быстрее ваша машина починится, чем телефон.
— Ну хорошо, тогда бы мы в райцентр съездили и оттуда позвонили, — не сдавался Сергей. — Ваш «КАМАЗ» берет пассажиров?
Мэр коротко переглянулся с Кузьмой Емельянычем, на протяжении всей беседы сидевшим молча.
— Это можно, — согласился Дробышев, — только тоже подождать придется. Летом мы хоть и часто туда машину гоняем — считай, на весь год закупки делаем — однако ж не каждый день. Денька через три-четыре наш водитель поедет.
— А пораньше никак? — гнул свое Сергей. — Мы бы заплатили за бензин и вообще…
— Да что вы все — «заплатить», «заплатить», мы ж не в Америке, — как будто даже обиделся мэр. — Мы ж понимаем. Но увы — раньше не получится. Машине профилактика нужна, потом, торф с заготовок перевезти надо…
«Врете, торф вы на лошадях возите», — подумал Сергей, а Алекс в это время как бы между прочим поинтересовался:
— А что, у вас на весь город одна машина?
— Вот видите, какой у нас тут медвежий угол, — принужденно рассмеялся мэр. — Кстати, тут и впрямь медведи водятся.
— А что со второй случилось? — не успокоился Алекс. Сергей пихнул его ногой под столом, но было поздно. — Той, что на шоссе? — закончил хичхайкер.
— А, это целая детективная история, — ответил Дробышев. — Только эта машина не вторая, когда она еще бегала, она единственной была. Тогда у нас в городе убийство произошло… Вы, пожалуй, решите, что у нас тут прям Чикаго какое-то. Но нет, это уникальный случай был. Хулиганство, конечно, бывает, но чтоб такое… В общем, парня одного убили, его же приятель и убил. То ли они там девушку не поделили, то ли просто по пьянке… Короче, убийца, когда понял, что натворил, решил бежать. Грузовик угнал. Водитель помешать пытался, так он его сбил. Спасибо нашему доктору, вытащил, можно сказать, с того света мужика… Так вот, выскочил убийца из города, гонит по шоссе, а наш сержант Сермяга на мотоцикле — за ним. Обогнал, знаки подает — сдавайся, дескать, в воздух выстрелил — а тот мало того что жмет вперед, так и Сермягу протаранить попытался. Пришлось стрелять на поражение…
— И что же, застрелил? — осведомился Алекс.
— Да, от полученной раны преступник скончался на месте.
— А грузовик что же? Почему на шоссе бросили?
— Так первая пуля в радиатор попала, аккурат что-то там в моторе попортила… А грузовик старый был, его все равно уже списывать собирались. Так и списали, не стали чинить.
— Ну а что ж в сторону хотя бы не оттащили?
— А кому он там мешает? Движение у нас тут не очень оживленное, — улыбнулся мэр. Внезапная улыбка возникла и на мрачном лице Кузьмы Емельяныча, словно Дробышев отпустил какую-то шутку, понятную им двоим.
— Давно это было? — спросил Сергей.
— Да уж лет пятнадцать, почитай.
Вошла секретарша с чаем и бутербродами. Бутерброды были без особых изысков — сыр и ветчина, по всей видимости, и то и другое — местного приготовления. Чай, разлитый по стаканам с подстаканниками, словно в поезде, оказался теплым и не более чем, но, по крайней мере, сладким. Очевидно, в мэрии сахар все-таки был.
— Как там в Москве? — поинтересовался Дробышев, глядя на Сергея и ритмично жуя бутерброд.
— Не знаю. Я оттуда в 96-ом уехал. Только по телевизору и вижу. Вы тут телевизор-то смотрите?
— Ну, не совсем же мы дикие, — усмехнулся мэр. — Первый канал принимаем. Хотя все равно сигнал слабый, помехи большие.
На этом разговор как-то выдохся. В молчанье допили чай. Дробышев поставил свой стакан и откинулся в кресле, благодушно поглядывая на приезжих. Молчаливый Кузьма Емельяныч тоже смотрел на них сквозь очки, и Сергей заметил, что левый глаз у него как-то странно косит — не просто даже вбок, а вбок и вниз. Меж тем солнце поднялось уже высоко, и в кабинете становилось душно. «Почему в мэрском кабинете нет кондиционера? — мелькнуло в голове у Коржухина. — Или хотя бы обычного вентилятора.»
Пауза затягивалась, и гости чувствовали себя все более неуютно.
— Ну мы пойдем, пожалуй, — приподнялся наконец Сергей. — Спасибо, что приняли, я, честно говоря, еще ни разу не разговаривал с мэром города.
— У нас тут не Москва, — ответил удовлетворенный Дробышев, — у нас тут к каждому человеку внимание. Вы уж не обижайтесь на нас из-за этих хулиганов. В ближайшие дни все будет в норме.
— Спасибо, — еще раз сказал Сергей.
— До свиданья, — сказал Алекс.
Они вышли, чувствуя спиной тяжелый взгляд Кузьмы Емельяныча.
— Врут они про грузовик, — убежденно заявил Коржухин, едва они вышли на улицу.
— Очень может быть, — согласился хичхайкер.
— Не может быть, а точно. Допустим, первая пуля и впрямь повредила мотор. Настолько, что дальше машина ехать не могла. Наверное, это так и было, раз они не пригнали машину обратно в город. Тогда зачем было стрелять в водителя? Деваться ему было уже некуда — только выходить с поднятыми руками. Ну, допустим, он выскочил и побежал в лес — тогда бы его шлепнули уже на улице. Но его застрелили в кабине. Стало быть — Сермяга и не собирался брать его живым. Без вариантов.
— М-да, — не нашел что возразить Алекс.
Полные мрачных размышлений, они дошли до дома #36. Капот «Фронтеры» был открыт; вокруг автомобиля с деловитым видом прохаживался Сермяга, заглядывая то в салон, то в недра выпотрошенного двигателя. Чуть в стороне, возле мотоцикла сержанта, стоял Лыткарев, скрестив руки на груди и наблюдая за происходящим.
— Здравия желаю, — приветствовал подошедших Сермяга. — Вот, провожу осмотр места происшествия.
Сергей в этом сильно сомневался. Однажды ему приходилось видеть, как работает милиция на выезде — тогда у них во дворе взорвали машину одного бизнесмена. Милиционеры фотографировали, что-то замеряли, укладывали какие-то предметы в полиэтиленовые пакеты — в общем, сразу было видно, что люди заняты делом. Сермяга же просто прохаживался вокруг. С того момента, как Коржухин его увидел, сержант уже несколько раз смотрел под капот, потом отходил в сторону, потом подходил и смотрел снова.
— Ну и как? — осведомился Сергей, делая вид, что верит этому спектаклю. — Есть какие-то зацепки?
— Следствие покажет, — туманно ответил Сермяга. — Из салона у вас ничего не пропало?
— Нет, — ответил Коржухин. Накануне он забрал из машины все мало-мальски ценное, включая свой газовый пистолет. Не то чтобы он предвидел то, что случилось, но просто чувствовал себя спокойнее, имея эти вещи под рукой.
— Ну тогда здесь я закончил, — Сермяга направился к мотоциклу. — Поехали, Николай Кондратьич.
— Он что же, причастен? — спросил Алекс.
— Бог с вами, товарищ Ситников, что ж вы человека обижаете? Просто свидетельские показания снять надо.
Лыткарев молча забрался в коляску. Звучно затарахтел мотор. Сергей и Алекс гуськом прошли через калитку.
— Интересно, Лида дома? — спросил Коржухин, когда они вновь оказались в своей комнате.
— Наверняка. Не могли же они оба бросить дом, оставив нас тут хозяйничать.
— В таком случае, самое время тебе вспомнить свои навыки по очаровыванию девушек. Постарайся выманить ее на разговор куда-нибудь на крылечко.
— Так-так, — ухмыльнулся Алекс, — что я слышу от поборника пуританских нравов?
— Не ерничай. Ты прекрасно понимаешь, что я хочу осмотреть дом. Заодно, может, вытянешь наконец из нее что-нибудь интересное.
— А если вернется Лыткарев?
— Не знаю, зачем его увезли, но это наверняка надолго. Если бы нужно было просто еще раз его припугнуть, это можно было сделать и в доме. Думаю, как минимум полчаса у нас есть. Да и звук мотоцикла я услышу.
— А если он вернется пешком? Это даже скорее всего.
— Попытайся как-нибудь его задержать. Задействуй Лиду, а сам предупреди меня. Импровизируй.
— Если Лыткарев нас с ней застукает — и импровизировать не придется, — мрачно заметил Алекс. — Шум будет покруче, чем от мотоцикла.
— Ну устройте ваше романтическое свидание где-нибудь в саду, где вы заметите его раньше, чем он вас. Короче, Алекс, я на тебя надеюсь.
— Легко сказать, — пробурчал хичхайкер, но больше, видимо, для порядка.
— Если Лида спросит — скажи, что у меня разболелась голова, и я отлеживаюсь, — дал последнюю инструкцию Сергей.
— Плавали — знаем, — отмахнулся Алекс, приглаживая волосы рукой. — Я как, нормально выгляжу?
— Для автостопщика ты просто красавец, — заверил его Коржухин, укладываясь на кровать и возлагая ноги в туфлях на железную спинку.
Хичхайкер вышел. Прошло всего лишь минуты три, прежде чем его переговоры увенчались успехом — за дверью скрипнули половицы, и Сергей услышал тихий голос дочери Лыткарева, что-то отвечавшей хичхайкеру. Затем стукнула входная дверь — Алекс, кажется, хлопнул ею нарочито громко. Сергей подождал еще пару минут, на случай, если девушка передумает, а затем встал, прихватил на всякий случай фонарь и, машинально стараясь двигаться беззвучно, вышел в сени.
Первым делом он направился в комнату Лыткарева. Обе тумбы стола оказались заперты; Сергей, впрочем, и не рассчитывал на обратное. Он подошел к книжному шкафу. Русская классика, Горький, Маяковский, Шекспир, Бальзак, Дикенс… довольно большое собрание Жюля Верна… отдельная полка с математическими справочниками… плотные ряды томов Большой Советской Энциклопедии… в общем, ничего необычного, если не считать отсутствия хотя бы одного современного глянцевого переплета и более-менее современных имен авторов. Коржухин вынул наугад несколько книг. 1939, 1948, 1954, 1951, 1957, 1940… Самая новая из попавшихся ему книг была издана в 1965 году.
Нельзя сказать, чтобы это открытие стало для Сергея неожиданным. Он еще раз окинул придирчивым взглядом корешки книг. Возможно ли, что какая-то из них скрывает внутри совсем не то, что написано на обложке? Воображение рисовало самые разные вещи — от вложенного в книгу тонкого листка, исписанного убористыми строчками, до прорезанного в страницах углубления под пистолет. Но, чтобы проверить это, надо было вынуть и перетряхнуть каждую книгу — а на это у него, скорее всего, не было времени.
Платяной шкаф тем более не преподнес сюрпризов: вверху — одежда на вешалках, внизу — постельное белье. Сергей подошел к кровати Лыткарева, приподнял покрывало, заглянул под матрас. Ничего. Он еще раз окинул взглядом комнату. В потолке был люк на чердак. Вот бы где интересно побывать, но где лестница, неизвестно, да и быстро убрать ее в случае опасности не получится. Коржухин разочаровано хмыкнул и направился к двери.
В большой комнате осматривать было явно нечего, за исключением люка в полу. Значит, погреб здесь все-таки был. Сергей подумал, услышит ли он сигнал опасности, если спустится, но, взглянув на часы, решил рискнуть.
Из темноты открытого люка пахнуло влажной прохладой. Прежде чем спускатья, Коржухин пошарил в темноте лучом фонаря. Свет пробежался по деревянным полкам, отразился от банок с солениями. Сергей полез вниз. Изнутри погреб тоже выглядел вполне обыденно. Картошка, морковка, соленые огурцы. Ни трупов, подвешенных на крюках для туш, ни покрытых слизью когтистых рук, высовывающихся из кадок. И все же здесь Сергей чувствовал себя особенно неуютно. Словно… словно в разрытой могиле. «Какая чушь!» — сердито сказал он себе и полез наверх.
Следующей на очереди была кухня. Сергей обвел взглядом уже знакомый антураж, и взгляд его снова задержался на холодильнике. В прошлый раз мысль о том, что там может быть что-то странное , была изгнана с позором, но сейчас она вернулась и потребовала свои права с решительностью, удивившей самого Коржухина. Он взялся за ручку дверцы. Сердце бешено стучало. Он чувствовал себя, словно жена Синей Бороды, стоящая перед заветной дверью и нервно тискающая в руках маленький ключик, который минуту спустя сделает ее проступок необратимым. Когда Сергей, наконец, потянул ручу на себя, он уже почти не сомневался, что внутри окажется в лучшем случае дохлая кошка, а в худшем — отрезанная человеческая голова.
В холодильнике с мягким щелчком зажегся свет, озарив почти пустое белое нутро. Лишь на второй полке стояла початая банка томатного сока. В морозилке Сергей обнаружил большой завернутый в бумагу кусок масла.
— Идиотизм, — сказал Коржухин вслух. — Я — трезвомыслящий человек. Что еще за фантазии в духе тупых ужастиков?!
Он прошел мимо плиты, заглянув на всяких случай в духовку, и подошел к стенным шкафчикам. В одном, как и следовало ожидать, была посуда, в другом — водка. «А действительно ли это водка? — усомнился вдруг Сергей. — Я знаю лишь, что это прозрачная жидкость, разлитая в водочные бутылки.» Однако стоявшая с левого краю початая бутылка — очевидно, уже новая, а не та, что в прошлый раз — развеяла его сомнения: достаточно было лишь снять крышку и приблизить нос к горлышку, чтобы почуять густой алкогольный дух.
Повернувшись направо, Сергей обнаружил дверь, которую не видел раньше. Она вела в узкую кладовку, расположенную между кухней и комнатой Лиды по другую сторону от соединявшего их коридора. Внутри, как и положено, оказалась всякая всячина: колченогий табурет, стул с треснувшей спинкой, прислоненный к стене старый ржавый велосипед, стоящие носами врозь болотные сапоги, старинная ножная швейная машина, похоже, сломанная, сваленная в кучу старая одежда, пара поставленных в угол удочек, ящик со столярным инструментом, большой бумажный змей и бог весть какой еще хлам. Все это основательно заросло пылью и паутиной. Сергей несколько раз громко чихнул. «Дурацкая планировка, — подумал он. — Куда логичней было прорезать дверь из коридора, а не из кухни. Представляю, как они затаскивали сюда велосипед.» Некоторое время он пытался откопать что-нибудь любопытное во всем этом барахле, опрокинул банку с краской, к счастью, давно засохшей, уронил на себя тяжелый лист многослойной фанеры, порвал рукав рубашки торчавшим откуда-то ржавым гвоздем и, в конце концов, чертыхаясь и отряхиваясь, выбрался из кладовки. Оставалось последнее помещение — комната Лиды. Коржухин прислушался, все ли спокойно снаружи, а потом потянул на себя дверную ручку. Дверь издала уже знакомый ему негромкий скрип.
Как и ожидал подсознательно Сергей, комната девушки выглядела уютней, чем апартаменты ее отца. Помещение Лыткарева казалось каким-то нежилым: слишком много пустого пространства, голый стол, голые стены, строгие ряды академических изданий в шкафу. Жилище Лиды было меньше, и уже одно это создавало совсем иное ощущение — не пространства, а убранства, хотя меблировка не отличалась особым богатством: у левой стены — узкая металлическая кровать с неполированной тумбочкой в изголовье, у правой — ближе к окну небольшой стол с прибитыми над ним двумя книжными полками, а ближе к двери — трехдверный платяной шкаф, плюс один стул, придвинутый к столу, а другой — у стены рядом с тумбочкой; вот, собственно, и все. Однако на стене между полками и шкафом задорно тикали ходики, чей циферблат изображал забавную усатую физиономию, с каждым тик-таком поводившую глазами влево-вправо, стол был накрыт цветастой клеенкой, на которой стояли какие-то вырезанные из дерева безделушки и лежала раскрытая книга, на тумбочке, покрытой вышитой салфеткой, стояла фотография в украшенной резьбой деревянной рамке. Сергей взял фотографию в руки. Черно-белый снимок изображал счастливую семью — мужа, жену и между ними девочку лет тринадцати в венке из одуванчиков, которая весело хохотала, обнимая за плечи родителей, улыбавшихся дочке и друг другу. Не требовалось проницательности Шерлока Холмса, чтобы понять, кого изображает фото. Судя по возрасту Лиды, снимок был сделан лет пять назад; Лыткарев, однако, выглядел на нем моложе лет на пятнадцать. Как видно, смерть жены сильно подкосила его.
Дверца тумбочки легко открылась; внутри оказалась всякая женская дребедень, включая и полупустой флакон советских еще духов, которые унюхал Алекс. Сергей совершенно не разбирался в подобного рода вещах, однако с удивлением отметил, что Лида, очевидно, пользуется косметикой. По ее облику это не было заметно. Выходит, связи Игнатьева с внешним миром все же не столь призрачны, раз здесь можно достать столь необязательные предметы.
Больше в тумбочке ничего не было, к разочарованию Коржухина; он надеялся обнаружить что-нибудь вроде дневника. Его не особо смущала мысль, что он роется без спроса в чужих вещах: во-первых, в городе творилось нечто странное и, весьма вероятно, опасное, так что не до условностей, а во-вторых… во-вторых он был просто любопытен. Сергей лукавил, говоря Алексу, что романтические тайны его не интересуют; он был достаточно рассудителен, чтобы не впутываться ради них в неприятности специально, но раз уж все равно впутался…
Он подошел к столу и поднял книгу, почти уверенный, что это окажется какая-нибудь муть про любовь. Удерживая пальцем раскрытые страницы, перевернул обложкой к себе. Эдгар Алан По. Однако. Книга, разумеется, была старой, изданной в 1960 году. Наследие оттепели, стало быть — вряд ли ненужные советскому человеку упаднические буржуазные ужастики издавались при Сталине… Лида читала «Маску Красной Смерти». Сергей хорошо помнил этот рассказ. Впервые он прочитал его в возрасте 11 лет, вечером один в пустой квартире. Родители ушли в театр, а старший брат, член астрономического кружка, был в Ленинграде — тогда это был еще Ленинград — на конференции школьных научных обществ. И вот Сережа, усевшись на диван и включив бра — ибо уже темнело — читал о замке, где посреди умирающей от страшной эпидемии страны веселились гости принца Просперо, о жуткой черной комнате, где гулко били часы эбенового дерева, наполняя страхом сердца самых рассудительных, и о безмолвной фигуре в саване и маске мертвеца, появившейся неизвестно откуда ровно в полночь, с последним ударом часов, и размеренной поступью движущейся между пятящимися от ужаса гостями… «Раздался пронзительный крик, и кинжал, блеснув, упал на траурный ковер, на котором спустя мгновение распростерлось мертвое тело принца. Тогда, призвав на помощь все мужество отчаяния, толпа пирующих кинулась в черную комнату. Но едва они схватили зловещую фигуру, застывшую во весь рост в тени часов, как почувствовали, к невыразимому своему ужасу, что под саваном и жуткой маской, которые они в исступлении пытались сорвать, ничего нет…» Сережа обладал живым воображением, и ужас, охвативший его, лишь ненамного уступал ужасу гибнущих придворных. Ему показалось, что в соседней комнате что-то скрипнуло; складки занавески на окне словно обрисовывали стоявшую за ней фигуру; к тому же в сети скакнуло напряжение, и бра стало светить тусклее… Все оставшееся время до прихода родителей Сережа провел, забившись с головой под одеяло, сжавшись в комок и закрыв глаза. Ни до, ни тем более после ни одно произведение не вызывало у него такого безраздельного ужаса. Конечно, сейчас вспоминать об этом было смешно, но тогда…
Но в чем Сергей был уверен, так это в том, что он бы никому не позволил оторвать себя от чтения подобной вещи на середине. Тем паче что рассказ невелик, и другие дела могут немного подождать. Значит, или Лида в действительности не любит литературу ужасов и читала По только от скуки — что было весьма вероятно — или же, черт побери, Алекс действительно успел ей понравиться. Что ж, в нынешних обстоятельствах это, пожалуй, и не худший вариант…
У стола не было ящиков, так что больше здесь осматривать было практически нечего. Сергей поднял и повертел перед глазами деревянную фигурку медведя на задних лапах. Это явно не был покупной сувенир; вероятно, в свое время резьбой по дереву увлекался сам Николай Кондратьевич. «Впрочем, почему бы и не Лида?» — подумал Сергей, ставя медведя на место. Он уже собирался заглянуть для очистки совести в шкаф, но тут со стороны сеней донесся какой-то грохот и вопль Алекса: «Уййя!»
Коржухин опрометью бросился из комнаты Лиды. В первое мгновение его занимала лишь мысль о том, успеет ли он добежать до двери отведенной им комнаты, прежде чем появятся хозяева. Он успел — и, не останавливаясь, выскочил на крыльцо.
Там он застал следующую картину. Хичхайкер сидел на ступеньках, вытянув правую ногу, согнув левую и обнимая ладонями лодыжку этой последней. Перед ним, на земле у крыльца, сидела на корточках Лида, и выражение лица у нее было встревоженное. От калитки к этой парочке быстро шагал Лыткарев.
— Что случилось? — спросил Сергей.
— Нога, блин! — ответил Алекс страдальческим тоном. — Оступился…
Внезапно по ноткам неподдельной боли в его голосе Коржухин понял, что это — не спектакль, разыгранный с целью предупредить его. То есть, возможно, изначально это и был спектакль, но Алекс, бросившийся в дом, действительно споткнулся на крыльце и повредил ногу.
Подошедший Лыткарев тоже опустился на корточки, решив, как видно, не расследовать, случайно ли его дочь и постоялец оказались рядом.
— Показывайте, — велел он.
Алекс послушно расшнуровал кроссовку, задрал штанину и спустил носок. Лодыжка быстро опухала.
— Сильно болит? — осведомился хозяин дома.
— Сначала жуть просто, — сконфуженно признался Алекс, — сейчас уже легче.
— Боль острая или тупая?
— Тупая.
Лыткарев посмотрел на лодыжку, затем осторожно потрогал ее. Алекс поморщился.
— На перелом не похоже, — констатировал Николай Кондратьевич. — Просто подвернул, скорее всего. Само пройдет.
— К доктору надо! — горячо возразила Лида.
— Да ерунда это все, — скривился Алекс.
— Ничего не «ерунда», — в голосе девушки появились строгие нотки, словно у матери или учительницы, отчитывающей нерадивого ребенка. — Борис Леопольдович — хороший врач, опытный. Пусть посмотрит. Здесь недалеко, в конце улицы Жданова…
— Не так уж недалеко, — заметил Коржухин. Это на машине было близко, а идти пешком с человеком, подвернувшим ногу…
— Так вы ж там, небось, кружным путем оказались, — Лиду вовсе не удивила его осведомленность. — А тут напрямую можно, огородами. Я покажу дорогу.
— Лида! — Лыткарев явно не пришел в восторг от этой идеи.
— Николай Кондратьевич, по-моему, нет ничего страшного, если Лида нас проводит. Среди бела дня, — добавил Сергей. Он уже взвесил «за» и «против» и решил, что визит к доктору уж явно не опасней визита в местную милицию или мэрию — а Алекса желательно как можно скорее поставить на ноги.
Лыткарев хотел было что-то сердито возразить, но затем вдруг махнул рукой, повернулся и пошел в дом.
Алекс еще немного посидел на крыльце, затем Сергей помог ему подняться. Обняв Коржухина правой рукой за плечи, хичхайкер похромал вперед, следом за уверенно шагавшей Лидой.
Пройдя с полсотни метров по улице Ленина, они нырнули направо в очередную щель между заборами, за которой начиналась узкая заросшая тропка. Слева и справа тянулись то покосившиеся плетни, то ржавые проволочные сетки, а то и глухие досчатые заборы. Кое-где тропинка совсем терялась в зарослях лопухов, репейника и крапивы; и если последнее обстоятельство не могло волновать Сергея и Алекса с их брюками, то юбка Лиды заканчивалась лишь чуть ниже колена, а чулок в эту летнюю жару она, естественно, не носила; тем не менее, девушка бесстрашно шагала вперед. Сергей, впрочем, предпочел бы иное проявление бесстрашия — однако дочь Лыткарева по-прежнему не склонна была что-либо рассказывать, хотя здесь их уж точно не мог услышать никто посторонний.
К больнице они вышли сзади, миновав захламленный пустырь, где среди каких-то полусгнивших ящиков, вросших в землю железяк, обломков мебели, линялого тряпья и прочего частично уже скрытого репейником мусора покоился насквозь проржавевший остов «эмки». На единственной уцелевшей бурой дверце кто-то старательно процарапал неизменное трехбуквенное сочетание. От всего этого безобразия больницу отделял неширокий овраг, через который переброшен был дощатый мостик; за оврагом Лида свернула направо и, дважды обогнув углы каменной ограды, вывела своих спутников на ту самую тропинку, которую они видели, когда приезжали сюда на машине.
Не доходя до главных ворот, девушка остановилась перед калиткой.
— Здесь пройдете по дорожке к левому флигелю и там на крыльцо, — напутствовала она и, не дожидаясь ответа, повернулась и легкой походкой, чуть ли не в припрыжку, отправилась обратно. У Алекса тут же мелькнула мысль, что ей не очень-то хочется встречаться с хорошим врачом Борисом Леопольдовичем — но рука Сергея уже протянулась к калитке. Протяжно скрипнули петли.
В этой части больничного парка росли невысокие сосны; их длинные пожелтевшие иглы устилали узкую тропинку. В воздухе стоял приятный запах хвои. Несомненно, прогулки здесь были вполне благотворны для здоровья, однако в это время в парке не было видно больных. Поначалу Сергей не придал этому значения, однако, проходя мимо единственной на этой дорожке скамейки, заметил, что она тоже засыпана иглами; там лежала даже пара маленьких шишек, и вид у них был гнилой и влажный. Похоже было, что на эту скамейку давно никто не присаживался.
Наконец они добрались до невысокого, в две ступеньки, крыльца флигеля, и Коржухин потянул на себя дверь, на сей раз отворившуюся беззвучно. Они оказались в обычном холле медицинского учреждения, с окошком регистратуры впереди, небольшим, на полдюжины вешалок, гардеробом справа и уходившим налево коридором. Гардероб был, естественно, пуст по летнему времени; однако никого не было видно и в регистратуре. Сергей просунул голову в окошко и с недоумением оглядел комнату, имевшую совершенно заброшенный вид: полки картотечных шкафов были совершенно пусты, равно как и стол регистраторши; стула не было вовсе. Сергей провел пальцем по пыльной поверхности стола, осмотрел грязный палец и вытер его о штаны.
— Похоже, тут сегодня неприемный день, — пробормотал Алекс, который стоял, держась за стену.
— Наверное, действующая регистратура в главном корпусе, — пожал плечами Коржухин. — Но Лида почему-то направила нас сюда. Ну, раз уж пришли, давай все тут осмотрим. Дверь была незаперта, значит, кто-то здесь есть…
— Пойдем-ка лучше назад. Дверь ловушки, знаешь ли, тоже обычно не запирают.
— Убежать ты, с твоей ногой, все равно уже не сможешь, — логично возразил Сергей. — И вообще, я помню, что Игнатьев — странное место, но давай все-таки не впадать в паранойю, — он решительно двинулся по полутемному коридору, оставив Алекса на прежнем месте. Миновав засиженный мухами настенный «Санпросветбюллетень» с незамысловатыми стихами типа «Доктора говорят: папироса — это яд!» и рисунком черных легких курильщика, а затем — выход на лестницу, Сергей подошел к двери кабинета номер 1 (ничего, кроме номера, табличка на двери не содержала), постучал, затем подергал ручку — без всякого успеха. Тот же результат ждал его с кабинетами 2 и 3. Уже без особой надежды Сергей дернул дверь кабинета номер 4, находившуюся в торце коридора — и так вдруг легко распахнулась.
В нос ударил запах лекарств, не ощущавшийся в холле. После коридорного полумрака кабинет показался ослепительно белым. Белыми были стены, шкаф с прозрачными дверцами, кушетка и стол; за столом вполоборота к Сергею сидел человек в белом халате и читал книгу. Он повернул голову.
— Здравствуйте, — сказал Сергей, смущенный своим резким вторжением.
— Добрый день, — ответил врач без малейшего удивления. — Вы ко мне?
— Наверное («И почему на дверях не написаны специальности врачей?») Только не совсем я. Это мой друг, он повредил ногу…
— Не может идти?
— Может, он уже здесь.
— Очень хорошо, зовите вашего друга, — голос доктора был мягким и располагающим, с чуть заметным приятным грассированием. Столь же располагающим было и округлое интеллигентное лицо, словно сошедшее с одного из тех портретов, которые часто можно встретить на стенах медицинских учреждений; для полного сходства не хватало только пенсне и бородки клинышком. Доктору было, наверное, лет пятьдесят.
Сергей выглянул наружу и сделал знак рукой Алексу. Тот поковылял к кабинету. Когда они вошли уже вдвоем, врач мыл руки над раковиной. Закончив, он тщательно вытер их махровым полотенцем и обернулся к вошедшим.
— Вы ведь прежде у нас не бывали? Позвольте представиться — Борис Леопольдович Барлицкий, главный врач игнатьевской городской больницы.
— Да мне не к главному, — с чего-то вдруг заробел Алекс, — мне к травматологу просто…
— Не беспокойтесь, вы пришли по адресу — позвольте узнать ваше имя-отчество?
— Алоизий Петрович, — хичхайкер еще больше смутился.
— Очень хорошо, Алоизий Петрович. Присаживайтесь пока на кушеточку. Так как карты у вас нет, сейчас мы с вами заведем историю болезни… — доктор открыл ящик стола, убрал туда книгу, достал какой-то бланк и снял золотой колпачок с перьевой ручки. — Фамилия ваша?
— Ситников.
— Ситников Алоизий Петрович… Год рождения?
— 1980.
— Проживаете?
Алекс назвал тюменский адрес. У него мелькнула было мысль соврать, но он вспомнил, что Сермяга внимательно разглядывал его паспорт.
— Где работаете, учитесь?
— Учусь. В Тюменском институте нефти и газа.
— Группа крови?
— Не знаю.
— Это напрасно, свою группу крови надо знать… Хроническими заболеваниями страдаете?
— Да нет вроде…
— Хорошо, очень хорошо… А наследственные болезни в роду были?
— Не знаю, нет, наверное. Доктор, а зачем это? Я ведь только ногу подвернул!
— В медицине, Алоизий Петрович, лишних знаний не бывает. К примеру, окажись у вас гемофилия, и травма, пустяковая для обычного человека, имела бы для вас совсем иные последствия. Не говоря уже о всякого рода аллергиях на лекарства… Но не будем о грустном. Очень хорошо, что у вас всего этого нет. А сейчас давайте посмотрим вашу ногу.
Алекс стащил кроссовку и задрал ногу на кушетку.
— Таак, что тут у нас… Здесь больно?
— Немного.
— А здесь?
— Ой!
— Гм… Может быть, конечно, что и ничего, а может быть и трещина в кости. Точнее может сказать только рентген. Сейчас на втором этаже в шестом кабинете сделаете, я вам выпишу направление… И ногу вам пока что лучше не тревожить. Вы и сюда-то напрасно шли, но, раз уж дошли, погостите у нас немного. Вы ведь не торопитесь?
— Я не хочу в больницу! — испугано сказал Алекс.
— Ну что вы, право же, как маленький: хочу, не хочу… А неправильно сросшуюся ногу хотите? Вам сейчас нужен покой. Сделаем рентген, если надо, наложим гипс… заодно анализ крови сделаем, узнаете свою группу… да и вообще, вы, чай, у врача давно не были? В молодости все думают, что у них здоровья на семерых, знаю, сам таким был… а профилактический осмотр не помешает.
— Доктор, спасибо за заботу, но мы вообще-то не собираемся задерживаться в Игнатьеве, — вмешался Коржухин.
— Да это не надолго. День-два… Я слышал, вы сейчас уехать все равно не можете, вам хулиганы машину сломали? У нас, знаете ли, городок маленький, событий никаких — слухи быстро доходят… Как, простите, ваше имя-отчество?
— Сергей Владимирович. Вообще-то можно просто Сергей.
— Так вот, Сергей Владимирович, не волнуйтесь за своего друга, все с ним будет в порядке. Проведет денек-другой в отдельной палате, чтоб туда-сюда не таскаться. У нас сейчас больных почти нет — население-то небольшое, и народ крепкий, сибиряки… тем более лето, воздух лесной чистый… у нас вообще мало кто болеет. Так что нам ваш друг просто спасенье, чтоб квалификацию не терять, — доктор широко улыбнулся.
— Вот и залЕчите его на радостях, — в тон ему пошутил Коржухин.
— Ну что вы, Сергей Владимирович, больница сейчас для него — самое безопасное место… — доктор присел к столу, выписывая направление. — Значит, сейчас в шестой кабинет, а потом по коридору в главный корпус. Степанида Власьевна вам покажет. Степанида Власьевна!
В соседней комнате, соединенной с кабинетом открытым дверным проемом и предназначенной, вероятно, для перевязок и самых простых операций, послышалось какое-то движение, и затем в проеме появилась дородная женщина в белом халате, с простым, чуть одутловатым крестьянским лицом. Ее появление стало для путешественников полной неожиданностью — особенно для Сергея, ибо Алекс больше думал о своей ноге. Когда Коржухин вошел в кабинет и увидел читающего врача, ему и в голову не пришло, что в соседнем помещении кто-то есть. С другой стороны, кто сказал, что врач и медсестра, скучающие в отсутствие пациентов, обязаны сидеть в одной комнате? Барлицкий коротал время чтением, а у Степаниды, возможно, было какое-нибудь вязание…
Трое вышли в коридор и двинулись к лестнице. Алекс хромал в центре, Сергей поддерживал его справа, а Степанида пристроилась слева.
— Давай помогу, милок, — предложила она. — Не стесняйся, опирайся. Сейчас мы тебя на второй этаж подымем…
— Я тяжелый, — не вполне искренне предупредил Алекс, глядя, как она пытается поднырнуть под его левую руку.
— Ничего, в войну не таких таскала, — ответила медсестра, решительно водружая руку Алекса себе на плечо. Хватка у нее была крепкая, дай бог всякому мужчине. От Степаниды пахло лекарствами.
— В войну? — удивленно повернулся к ней Сергей. Медсестре было никак не больше пятидесяти.
— Ну так я в этом… в Афганистане была, — пояснила Степанида. Коржухину не сомневался, что это неправда, однако промолчал. В свое время СССР куда только не совал свой нос — могло случиться и так, что медсестра из глухого сибирского городка оказалась в числе «советников» в какой-нибудь Анголе или Мозамбике. И до сих пор связана подпиской о неразглашении… Конечно, это тоже больше походило на шпионский роман, чем на правду, но, как Сергей однажды уже заметил, «в нашей стране чудес все бывает» — и Игнатьев, похоже, был наглядным подтверждением этого тезиса.
Вдвоем со Степанидой они легко подняли Алекса по широкой лестнице и подвели к рентгеновскому кабинету. Здесь Сергея внутрь не пустили — хичхайкеру помогала одна лишь Степанида. Вынужденный ждать в одиночестве в пустом коридоре, Коржухин вновь почувствовал беспокойство. Однако в скором времени медсестра снова вывела Алекса в коридор и решительно повернулась в сторону главного корпуса. Хичхайкер уже не пытался возражать — видимо, с больной ногой он чувствовал себя беспомощным. Сергею ничего не оставалось, как занять свое место справа.
Если во флигеле находилось, по всей видимости, амбулаторное отделение, то в главном корпусе располагалась собственно больница. Впрочем, и здесь явно не было наплыва пациентов, равно как и посетителей. Сергей почувствовал бы себя комфортнее, попадись им навстречу пара торопливо шагающих врачей, что-то озабоченно обсуждающих между собой, старик в замызганном халате, пробирающийся по стенке в сторону туалета, цокающая каблучками сестричка со стопкой белья или, на худой конец, уборщица с ведром и шваброй. Но коридор был совершенно пуст, и никаких звуков не доносилось из-за дверей палат. Пустовал даже столик дежурной медсестры в конце коридора. Сергей не мог отделаться от мысли (хотя и понимал всю ее абсурдность), что вся эта больница — фальшивка, гигантская декорация, призванная заманить их в ловушку. Коржухин в очередной раз напомнил себе, что он — здравомыслящий человек, а не герой ужастика, и что какие бы махинации не прокручивало игнатьевское начальство, это еще не значит, что местные жители могут обходиться без лечебного учреждения. К тому же в голове у него начала выстраиваться новая теория…
Степанида открыла дверь одной из палат и сделала приглашающий жест. Тут Сергею пришлось отстать — втроем в дверь они бы не пролезли. Палата, по местным меркам, была класса люкс — просторная и при этом одноместная. Окна выходили в больничный парк с задней стороны здания. Алекс присел на полосатый матрас кровати. Скрипнула металлическая сетка.
— Подождите здесь, — сказала Степанида. — Я белье принесу.
Она вышла, не дожидаясь ответа. Путешественники переглянулись.
— Ну что? — спросил Алекс без всякой уверенности в голосе. — Рвем когти? Хотя из меня сейчас беглец, блин…
— По-моему, Барлицкий нам не враг, — рассудительно заметил Сергей.
— Клятва Гиппократа и все такое? Вообще-то он вроде мужик хороший, но они тут все добренькие. Мэр нас тоже с распростертыми объятиями принял, а ведь, чтобы тут ни творилось, он этим заправляет.
— Помнишь, что сказал Барлицкий? — Сергей понизил голос почти до шепота. — Что тебе тут самое безопасное место. Он ведь неспроста так сказал. Я так думаю, в городе есть два клана. Один — это местная администрация. Мэр, милиция, Кузьма Емельяныч уж наверняка…
— Я, кстати, спросил у Лиды, кто он такой. Говорит — председатель горсовета, у них тут этот самый совет до сих пор… Зверев его фамилия. Он и при Совке председателем был.
— А Дробышев, конечно — бывший секретарь горкома?
— Угу. У них тут, похоже, вся перестройка к смене вывесок свелась.
— Если бы только у них… Ну так вот. Кроме первого клана, есть второй — менее сильный, раз не захватил главные посты, но и не настолько слабый, чтобы первый мог с ним не считаться. И наше появление здесь каким-то образом нарушило равновесие между кланами. Похоже, что первому мы мешаем, но из-за второго он не решается расправиться с нами в открытую. Первая попытка была сделана, когда нас послали через мост. Но второй клан нажал, и с тех пор первый пытается действовать с нами лаской. Внешне, по крайней мере, и до поры до времени.
— Думаешь, машину нам испортил первый клан?
— Не знаю. Может быть. А может, и второй. По-моему, первые хотят побыстрее сплавить нас отсюда. В идеале — на тот свет, но в крайнем случае просто из города. Тогда как вторые, наоборот, хотят задержать, чтобы использовать в борьбе против первых…
— Ну и чем вторые лучше первых, если мы — пешки в их игре?
— Тем, что не пытались нас убить. Тем, что мы нужны им живыми. Я так думаю, вторые хотят использовать нас, чтобы передать во внешний мир сведения о беззакониях первых.
— Не, не сходится. Если бы первые хотели вытурить нас из города, Дробышев ухватился бы за твое предложение отвезти нас на «КАМАЗе» до райцентра.
— И нас бы шлепнули по дороге, а вторые бы это поняли. Тут свои правила игры — первые не могут в открытую нас убить, а вторые — прямо рассказать нам, что здесь творится. Может быть, позже, когда они поймут, что нам можно доверять…
— И Барлицкий, по-твоему, из вторых?
— Да. Может, даже их главный.
— А Лыткаревы? Лыткарев — из первых?
— Если и да, то он — мелкая сошка. Но по-моему, он просто запуган первыми, потому и пьет по-черному. А вот Лида, похоже, сочувствует вторым, потому и настояла, чтобы мы пошли сюда. К тому же, раз первые контролируют силовой блок, логично предположить, что за вторыми — гуманитарный. Барлицкий — врач, Лида работает в клубе…
— Лыткарев в школе, — напомнил Алекс. — Он тоже должен быть вторым.
— Сермяга не позволил бы нам вновь поселиться в доме, где живут одни вторые, — покачал головой Сергей. — Наверное, школа тоже в руках у первых. Да и вообще, мы же не в ролевую игру играем — эльфы хорошие, орки плохие… Тут всякие неоднозначности могут быть.
Едва он умолк, как дверь отворилась, и вошла Степанида с аккуратно сложенным бельем. Через руку ее был переброшен халат. Алекс неуклюже поднялся и присел на тумбочку, пока медсестра стелила постель.
— Халат-то наденьте, положено, — велела она Сергею. Для Алекса предназначалась застиранная больничная пижама, но он не спешил в нее облачаться.
Затем они вновь остались одни, но ненадолго. Их навестил Барлицкий, державший большую кожаную папку в руках.
— Ну-с, Алоизий Петрович, придется вам все-таки у нас отдохнуть, — заявил он, извлекая из папки рентгеновский снимок. — Небольшая трещинка все же имеется. Ничего страшного, конечно, но с бегом и ходьбой придется повременить.
— Я могу остаться здесь на ночь? — спросил Сергей.
— Увы, Сергей Владимирович, посетители у нас только до восьми вечера, кроме особо тяжелых случаев. Порядок есть порядок, — виновато развел руками доктор, словно этот порядок был чем-то вроде божественных заповедей. — Да вы не волнуйтесь, говорю же вам, все будет нормально. Возвращайтесь спокойно домой, а то хозяева беспокоиться станут.
«Намек понял, — подумал Коржухин. — Это тоже часть игры. Вторые сейчас не могут взять под свое покровительство нас обоих, мне придется остаться заложником у первых…» Не сказать, чтобы эта мысль ему понравилась, но пока что правила здесь диктовал не он. Сергей внимательно посмотрел на доктора, и ему показалось, что тот слегка кивнул ему. Когда Барлицкий вышел, Сергей выждал несколько секунд и устремился следом.
Он нагнал доктора в коридоре.
— Уже уходите? — обернулся к нему Барлицкий.
— Нет пока… Борис Леопольдович, вы ничего не хотите мне сказать?
— Травма вашего друга не настолько серьезна, чтобы у меня была необходимость что-то от него утаивать, — улыбнулся доктор. — Но, если желаете, зайдемте сюда, — он открыл дверь пустой палаты, они вошли внутрь и затворили дверь.
— Давайте начистоту, — решился Сергей. Эти ритуальные танцы, когда каждый знает, что другой тоже знает, но оба делают вид, что не знают, успели изрядно его утомить. — Что происходит в Игнатьеве?
— Игнатьев — слишком тихий и маленький городок, чтобы в нем что-то происходило, — не принял вызова Барлицкий.
— Если бы вы заглянули под капот моей машины, вы бы так не говорили, — пробормотал Сергей, сомневаясь, впрочем, что теперь отступление возможно.
— Да, хулиганы, это действительно безобразие. Совсем распоясались. К тому же места здесь глухие, кругом тайга да болота… Это, конечно, нервирует. Знаете, я предложу вам успокоительное, — доктор полез в карман халата.
— Да не нужно мне никакое… — в раздражении начал Сергей и осекся, увидев, что именно извлек Барлицкий из кармана. Меньше всего это походило на пузырек с таблетками, а больше всего — на небольшой черный «браунинг», ибо как раз таковым и являлось.
— Берите, — Сергей ощутил в ладони приятную прохладную тяжесть оружия. — Обращаться умеете?
— На военной кафедре было дело… — Коржухин рассматривал пистолет. Такой он держал в руках впервые и надеялся, что он бьет точнее «макарова», из которого Сергею на военной кафедре так и не удалось ни разу попасть в мишень. Еще сильнее он надеялся, что ему не придется проверять это экспериментально.
— Спрячьте, спрячьте от греха, — поспешно сказал доктор. — Патронов всего три, так что, без крайней необходимости…
— Ясно. Вы-то как без него?
— Меня хулиганы не тронут, — уверенно заявил Барлицкий. — Я местный, и к тому же врач. Вы, главное, не проболтайтесь никому. У меня-то есть разрешение, но вам, сами понимаете, никакого права не имею…
— Ну, я ж не дурак, — Коржухин попытался сунуть «браунинг» во внутренний карман куртки, но там у него с утра уже лежал газовый пистолет; пришлось пока использовать карман халата. Сергей смотрел на доктора, ожидая продолжения, но тот, очевидно, решил, что сказано достаточно, и, кивнув собеседнику, направился к выходу из палаты.
Сергей вернулся к Алексу и застал у него Степаниду, которая накладывала хичхайкеру гипс на лодыжку. Дождавшись, пока она закончит и уйдет, Коржухин рассказал товарищу о разговоре с Барлицким.
— Возьми пока мой газовый, — предложил он в заключение. Алекс с сомнением осмотрел германского производства «пукалку», понимая, что толку от такого оружия немного, тем более в помещении, но отказываться не стал.
Они просидели в палате до вечера, уже почти не разговаривая, лишь изредка перебрасываясь короткими репликами; а затем вновь пришла Степанида, принесла Алексу нехитрый ужин и напомнила Сергею, что ему пора уходить.
— Уже иду, — сказал Коржухин, но медсестра стояла в дверях и явно ждала, пока он подкрепит слова делом. Он отсалютовал Алексу (подумав при этом, что в ужастике непременно написали бы «у него мелькнула мысль, что он видит своего приятеля в последний раз») и вышел в коридор. Степанида явно собиралась проводить его до выхода, но Сергей использовал самый простой способ от нее отделаться, свернув в туалет (тем паче что такая необходимость и впрямь имелась).
— Халат в конце коридора повесите, — крикнула ему Степанида, из чего можно было сделать вывод, что дожидаться его снаружи она не собирается. Сергей, однако, на всякий случай провел в туалете минут десять. Там резко пахло хлоркой, но было чисто — во всех смыслах: ничьи письменные откровения не разнообразили кафель.
Наконец Коржухин вышел наружу. Коридор был пуст, и за столиком дежурной медсестры по-прежнему никого не было. Вообще, почему обязанности медсестры при Алексе исполняла Степанида? Если ее рабочее место было здесь, то что она делала в кабинете Барлицкого? Ведь не зашла на минуту по вызову начальника — Барлицкий сидел и спокойно читал книгу… Впрочем, если Алекс был единственным пациентом на этаже (во всей больнице?), то ничего особо странного тут не было.
Сергей повесил халат на крючок возле стола медсестры; рядом висели еще два халата, и он не мог вспомнить, были ли они здесь, когда он впервые увидел это место. Свой пистолет он давно переложил в куртку, однако не упустил случая обыскать другие халаты — как и следовало ожидать, безрезультатно. Тогда, еще раз оглянувшись на пустой коридор, Сергей потянул на себя верхний ящик стола.
Ящик открылся без сопротивления, но ничего особо интересного там не оказалось. Какие-то пузырьки с лекарствами, упаковка ваты, коробка с ампулами… Коржухин выдвинул следующий ящик. Он был почти пуст; там лишь лежало зеркальце с витой металлической ручкой и стояла чайная чашка, белая с голубыми цветочками.
Конечно, если медсестра на дежурстве пила чай на своем рабочем месте, в этом не было ничего предосудительного; тем не менее, Сергей поднял чашку и поднес ее к лицу, внимательно рассматривая. И тут же понял, что пили из нее отнюдь не чай. От чашки исходил слабый, но различимый запах водки. А может, медицинского спирта.
При этом розовое пятнышко помады у края указывало, что из чашки действительно пили, и пила женщина. «Шампанское стаканами тянул», — некстати вспомнилось Коржухину. Нет, шампанским тут, в прямом смысле, и не пахнет… Медсестра, прямо на дежурстве лакающая спирт из чайной чашки… м-да. Славный маленький городок Игнатьев. У Сергея вновь обострились сомнения насчет того, стоит ли оставлять Алекса на ночь в больнице. Хотя, конечно, не будь Барлицкий на их стороне, вряд ли он вручил бы им оружие…
Но обстоятельства не позволили Сергею долго размышлять на эту тему. До него донесся звук шагов — похоже, производимый женскими туфлями — и сквозь матовое стекло двери, соединявшей главный корпус с правым флигелем, он увидел неясный силуэт. Была ли это Степанида, или другая сестра? Та, которой принадлежала чашка? Сергей, чувствуя, как бешено заколотилось его сердце, поспешно сунул чашку в стол, задвинул ящик и выскочил на лестницу, стараясь производить как можно меньше шума. Он был уже в конце пролета, когда наверху скрипнула дверь. Успела ли сестра — если это была сестра — заметить или услышать его? Во всяком случае, его не окликнули.
Сергей проскочил первую площадку и продолжал быстро сбегать вниз. Позднее он скажет себе, что его страх был вызван вполне рациональной причиной — ведь его чуть не застукали, когда он рылся в чужом столе. Но в ту минуту он не задумывался, что именно заставляет его перепрыгивать через ступеньки. Он остановился лишь тогда, когда лестница кончилась, уперевшись в выкрашенную белой краской дверь.
Сергей потянул дверь на себя, полагая, что за ней находится холл первого этажа. Однако, сделав пару шагов внутрь, он убедился в своей ошибке.
Он оказался в коридоре, лишенном окон и освещенном неярким светом двух электрических лампочек без плафонов. Стены были выложены белым кафелем. В дальнем конце, возле широкой железной двери, стояла пустая каталка.
И здесь было холодно. Намного холоднее, чем можно ожидать в помещении в летний вечер.
Сергей никогда прежде не бывал в морге — разве что в юные годы, срезая дорогу от своей физматшколы к метро через территорию близлежащей больницы, регулярно проходил мимо неприметного одноэтажного строения с табличкой «Патологоанатомический корпус» — но теперь он сразу понял, где оказался. Он слишком резво бежал, позабыв, что этаж — всего лишь второй; а лестница заканчивалась не на первом этаже, а в подвале, где и размещался морг.
Проводить изыскания в таком месте ему явно не хотелось, и Коржухин повернулся, чтобы поскорее подняться наверх, к теплу и солнцу. Но в этот момент сверху донесся уже знакомый ему стук каблуков. Медсестра, или кто бы там ни был, спускалась по лестнице. Сергею по-прежнему не хотелось с ней встречаться, тем более — поднимаясь из подвала, где постороннему нечего было делать, и он решил переждать пока здесь. Вряд ли она направляется в морг, скорее — на первый этаж; ну а если она все-таки идет сюда, ничего не поделаешь, придется признаться, что по ошибке спустился этажом ниже. Так что он стоял в проеме двери лицом к лестнице, подняв голову и прислушиваясь к шагам, когда сзади на плечо ему легла костлявая рука.
К чести Сергея, он не закричал. Он лишь скакнул вперед, как ошпаренный, запнулся о нижнюю ступеньку лестницы и едва не упал, успев, однако, схватиться за перила. Только тут он вспомнил о своих материалистических убеждениях и обернулся.
Пожалуй, не будь его материалистические убеждения такими прочными, он бы все-таки стремглав бросился вверх по лестнице. Ибо в дверях морга стояла настоящая ведьма. Это была древняя, очень древняя старуха
— никак не меньше девяноста, а может, и все сто лет, когда-то, наверное, высокая, но теперь настолько сгорбленная, что рост ее не превышал полутора метров. Желтая, с коричневыми пятнами, кожа, вся словно состоявшая из морщин, столь отчетливо обрисовывала контуры ждущего освобождения от этой ветхой оболочки черепа, что старуха и впрямь казалась вышедшей из могилы. Седые волосы почти совершенно вылезли на темени, но по бокам головы неопрятно свисали до сгорбленных плеч. Крючковатый нос походил на совиный клюв. Старуха была одета в засаленный серый халат, полы которого волочились по полу.
И вот это создание, словно сошедшее с экрана третьесортного ужастика, стояло в дверях морга, откуда только что вышло, и манило Сергея скрюченным желтым пальцем.
— Что вам нужно? — спросил Коржухин, не двигаясь с места.
Старуха что-то прошамкала беззубыми деснами, но голос ее был так тих и невнятен, что Сергею пришлось-таки преодолеть — нет, уже не страх, а брезгливость (он был почти уверен, что от старухи должно вонять мочой) — и подойти поближе.
От старухи действительно дурно пахло, но это не был запах мочи — скорее общий запах дряхлости и близящейся смерти.
— Ты нездешний, — разобрал, наконец, Сергей.
— Допустим, — ответил он. Он не знал, понимает ли его старуха и вообще слышит ли, но раз уж ввязался в этот разговор, надо было отвечать.
— Ты из Москвы? — требовательно спросила она, и ее гноящиеся глаза вдруг осветились какой-то надеждой.
— Из Москвы, — утвердительно кивнул Сергей, чтобы не вдаваться в долгие объяснения.
— Наконец-то! Я знала, я всегда знала, что на них найдется управа! Думают, отгородились лесами да болотами, так и отсидятся? Не выйдет, голубчики! Все, все вам аукнется!
— Что аукнется? — у Сергея вдруг пробудился острый интерес к разговору. — Что происходит в Игнатьеве?
— Письмо! — старуха запустила руку к себе за пазуху и долго шарила под халатом, пока не извлекла мятый пожелтевший конверт. — Все, все в письме! Ты его в Москву свези, да смотри, будь осторожен! Они, если прознают, и костей от тебя не оставят! Как от того в тайге в сорок третьем…
— Кто — они? Дробышев? Зверев? — Сергей брезгливо, двумя пальцами, взял пропитавшийся старческим потом конверт. — Вы можете объяснить на словах, чем они тут занимаются?
— На словах нельзя, — строго покачала головой старуха. — Тут, может, государственная тайна. Ты, главное, письмо свези, в Москву, товарищу Сталину…
— Бабуля, Сталин давно умер, — с раздражением ответил Сергей. Только что старуха говорила столь живо и осмысленно, что он поверил, будто вот-вот узнает правду… хотя, конечно, ему следовало с самого начала понять, что бабка давно в маразме.
— Что ты мелешь, Сталин не может умереть! — рассердилась старуха.
— Бабуля, какой сейчас год? — спросил Коржухин, желая поскорее покончить с этим. Он все еще держал письмо двумя пальцами и теперь различил расплывшиеся чернильные каракули адреса: «Москва, Кремль, Вождю Трудового Народа Товарищу Сталину И.В.» Все слова были написаны с большой буквы.
— Девяносто девятый, — ответила старуха. Сергей вздрогнул. Он ожидал услышать «пятидесятый» или что-то вроде. — Ты думал, я не знаю?
— продолжала старуха с хитрой усмешкой. — Я знаю. Я отметки делаю.
Наверху, на лестнице, вновь застучали каблуки — на сей раз уже близко. Бабка испуганно вцепилась костлявой рукой в локоть Сергея и попыталась увлечь его в морг. «Прячься! — шипела она. — Прячься скорей!» Коржухин, однако, уже не склонен был слушать полоумную, да и смысла не имело пытаться спрятаться в помещении морга — раз уж некто спускался сюда по лестнице, было очевидно, что как раз туда он, точнее, она, и направляется.
На лестнице показалась медсестра. Не Степанида, другая, лет на пятнадцать моложе.
— Ну опять ты, баба Надя, по моргу бродишь, — с привычной укоризной покачала головой она. Вид незнакомца в этом месте ее, похоже, совершенно не удивил. — Вот ведь неймется-то… Успеешь еще в морг-то! — сказала она вдруг громко, как для глухой.
— Прочь! — зашипела на нее бабка. — Прочь, отродье! Бесам служишь, беса тешишь!
— Пойдем-пойдем, баба Надя, пойдем в твою палату, — увещевала сестра, беря старуху под руку. Только тут она решила заметить Коржухина, точнее, конверт в его руке.
— Все за советскую власть воюет? Письма Сталину пишет? — улыбнулась она, кивая на конверт.
— Да вот, как видите… — смутился Сергей, позволяя без сопротивления забрать письмо.
— На этой неделе второе уже, — доверительно сообщила сестра. — Старость, как говорится, не радость… А вы здесь как, заплутали, что ли?
— Да вот… Шел в комнату, попал в другую, — вырвалась у Сергея очередная цитата из «Горя от ума». — Думал, тут выход, а тут… хотя, конечно, с философской точки зрения это место тоже можно назвать выходом, — к нему окончательно вернулось самообладание.
— Выход выше, это вы в подвал спустились, — пояснила сестра очевидное. — Сейчас подниметесь, потом по коридору направо, — она посторонилась, пропуская Сергея, и стала неспешно подниматься следом за ним, увлекая за собой все еще способную ходить по лестницам бабу Надю.
Коржухин миновал коридор, просторный полутемный холл с дремавшей в окошке регистраторшей (его порадовало, что хоть здесь она на месте), пошел по центральной аллее мимо мертвого фонтана и, наконец, через калитку возле запертых ворот покинул территорию больницы. Еще не было восьми, и июльское солнце не только висело еще довольно высоко, но даже слегка припекало. Сергей не стал возвращаться коротким путем, показанным Лидой; во-первых, прогулка летним вечером на свежем воздухе намного приятнее сидения в душной комнате, а во-вторых, даже с пистолетом в кармане не очень-то ему хотелось пробираться в одиночестве по той нехоженной тропке между заборами, где, случись чего, и не увидит никто, и даже бежать некуда. Впрочем, даже если его будут убивать среди бела дня прямо на улице Ленина, не факт, что кто-то придет на помощь. Хотя — до сих пор ведь не убили?
Размышляя таким образом, Сергей вышел на площадь и прошел мимо заброшенного здания. Теперь он, наконец, рассмотрел уцелевшую часть вывески:

ница
Г А

«Больница? — подумал он. — Размещалась здесь раньше? Нет, непохоже. Тогда, очевидно, гостиница. Гостиница „Волга“? Для Волги здесь, пожалуй, малость не та долгота… ГА, стало быть. „Пурга, цинга, ага“, — напел он из Щербакова.
Стрелец — к ружью,
Телец — к ручью,
Беглец — в тайгу, в бега… Стоп! Ну конечно же. Гостиница «Тайга». Закон — тайга, прокурор — медведь. Кажется, весьма актуальный для здешних мест тезис…»
Сергей уже обошел бывшую гостиницу с торца, сворачивая на улицу Ворошилова, когда его остановила новая мысль. Ему вспомнились слова старухи о каком-то человеке, которого убили «в тайге в сорок третьем». Тогда он решил, что бабка путается во времени и вспоминает о каких-то событиях времен Второй мировой. Но что, если речь шла не о той тайге, что окружала Игнатьев, а о гостинице? А сорок третий — может, это вовсе не год, а номер? Тогда бредовая фраза старухи неожиданно обретала осмысленность, и загадочное убийство вполне могло быть на совести нынешних хозяев города. Возможно, одному из последних постояльцев гостиницы удалось что-то разнюхать, и это стоило ему жизни. А потом закрыли и гостиницу.
Сергей огляделся по сторонам — улица, как обычно, была пуста — и двинулся в сторону гостиницы. Не факт, что он решился бы на этот шаг, не будь у него в кармане пистолета, однако оружие придало ему уверенности. Он подошел к двухэтажному зданию со стороны заднего фасада. Дверь черного входа была забита досками, но Коржухину не составило труда влезть в одно из выбитых окон.
Он спрыгнул на трухлявый пол, вдыхая запах пыли и затхлости. Убогая комнатушка, где он оказался, была совершенно пуста; не было даже торчащего из стены куска трубы, который указывал бы, что прежде в номере имелась раковина. Сергей вышел через дверь в коридор. Коридор, по обе стороны которого шли номера, был погружен во мрак — в одних номерах были закрыты двери, в других — окна забиты фанерой, и лишь из пары дверных проемов вдалеке падал вечерний свет. Падал он и из только что покинутой Сергеем комнаты, что позволило разобрать номер над дверью — 17. Номер 43 находился, очевидно, на втором этаже.
Сергей достал из кармана свой фонарик, лежавший там со времени осмотра дома Лыткаревых. На лестнице тьма была полной, но на втором этаже было светлее, здесь уцелело больше окон. Сергей отыскал сорок третий номер и с трудом потянул на себя разбухшую и перекосившуюся дверь.
В этой комнате сохранился стоявший у стены платяной шкаф, естественно, пустой; куда более, однако, удивил Коржухина лежавший на полу матрас. Оконное стекло было выбито; осколки хищно скалились по периметру рамы.
Сергей подошел к матрасу и поднял его за угол. Пол под матрасом не отличался от пола вокруг. «А что ты ожидал там увидеть? — спросил себя Сергей. — Несмываемую лужу крови, как в историях о привидениях?» Он сделал несколько шагов к окну, и вдруг широкая половица под его ногой глухо треснула, и нога провалилась по щиколотку.
Сергей выругался. Этак недолго и компанию Алексу составить. Хотя, конечно, сам виноват, нечего лазить по развалинам, полагаясь на слова полоумной старухи… Он нагнулся, вытаскивая обломки доски, чтобы освободить ногу — и тут же перестал ругать себя за легкомыслие.
Потому что под вытащенной половицей обнаружился блокнот.
Конечно же, он не мог оказаться здесь случайно. Его спрятали, и, скорее всего, сделал это постоялец номера, чувствовавший опасность. Как видно, старуха все-таки была права…
Сергей поднял блокнот и тут же брезгливо поморщился. Снег и дождь много лет подряд попадали в номер через разбитое окно; грязная вода протекала вниз сквозь щели в полу; к тому же, кажется, над блокнотом потрудились и мыши… Грязные слипшиеся листки расползались под пальцами. На первых страницах ничего невозможно было разобрать; чернильные строчки расплылись в мутные полосы. Похоже было лишь, что это дневниковые записи — каждая предварялась короткой строчкой, скорее всего, датой. На очередной странице Сергею удалось разобрать год в этой дате — не то 74, не то 79. Здесь уже можно было понять отдельные буквы и слова — в частности, Сергей смог прочитать фамилию «Дробышев»
— но общий смысл оставался еще более туманным, чем в записке жюльверновского капитана Гранта. Следующая страница пострадала еще меньше и была уже вполне читабельна, но на ней оказалось лишь несколько строчек:
«17/IX/74.
Не знаю, что и думать. То ли я схожу с ума, то ли это какой-то грандиозный розыгрыш. Но на банальные махинации в любом случае не похоже. Сегодня побывал на местном кладбище — кто бы мог подумать еще неделю назад, что я туда попрусь? Но ошибки быть не может — там действительно нет…»
На этом запись обрывалась. Дальше в блокноте шли пустые листы.
В общих чертах картина произошедшего здесь четверть века назад была ясна. Некто, приехавший в Игнатьев — и не имевший здесь родных и друзей, раз остановился в гостинице — заподозрил что-то неладное. (Уже тогда! 25 лет назад! Впрочем, Сергей ведь подозревал что-то подобное — и дорога, и грузовик, и книги Лыткарева — все на это указывало; просто боялся себе в этом признаться. Ну даже если не 25, а 10 — разница скорее количественная, чем качественная. Но все же от числа 25 у него как-то особенно похолодело в животе.) Этот приезжий начал собственное расследование; может быть даже, что таковое входило в его служебные обязанности. Он понимал, что это опасно, и отыскал в своем номере плохо державшуюся половицу — в таком бараке это и тогда было нетрудно
— под которой устроил тайник для своего дневника. И вот вечером 17 сентября (собственно, почему именно вечером? ну а когда еще писать отчет за день!) он делал очередную запись, когда в дверь требовательно постучали. Может быть даже стук сопровождался словами «откройте, милиция». Тот человек поспешно спрятал свой дневник и пошел открывать, после чего… ну, вряд ли его убили прямо тут, хотя, если он был единственным постояльцем «Тайги»… но скорее его все-таки куда-то увели. «И костей не оставили», сказала бабка. В кислоте, что ли, растворили? Да ну, бред. А вот сжечь, к примеру, в топке электростанции вполне могли. Хотя зачем такие сложности, когда кругом
— леса да болота…
А и что странного, если 25 лет, подумал Сергей. Уж где-где, а в России вряд ли стоит удивляться беззаконию, которое длится годами и десятилетиями. Да еще в таком медвежьем углу, где, что называется, сам бог велел местной власти превратиться в мафиозную клику… Вот только мафия — это прежде всего коммерческое учреждение; все прочие ее атрибуты — не более чем способ ведения бизнеса. А в чем заключается бизнес игнатьевской администрации — такой бизнес, ради которого надо блокировать связи с внешним миром и убивать заехавших в город чужаков
— Коржухин никак не мог понять. Может быть, на торфозаготовках добывают вовсе не торф? Может, у них тут золото под боком? Алмазы? Правда, все, что он видел в городе, включая и кабинеты чиновников, не производило впечатления особой роскоши. Унаследованный от предшественников добрежневских еще времен комплекс подпольных миллионеров, боящихся демонстрировать свое богатство? Это вряд ли. В городе им стесняться некого, а посторонних здесь давно уже не бывает. А если бывают, то… Пожалуй, только теперь, держа в руках этот блокнот с оборванной на середине фразы записью, Сергей по-настоящему поверил, что его жизнь  в опасности. В большой  опасности.
В этот момент в коридоре послышались шаги.
Сергея обдало холодом, словно он глотнул жидкого азота. Заметили, как он лез в гостиницу? Разглядели его в окне? Или, может, все-таки идущие не знают, что он здесь?
Он растерянно оглянулся («надо было закрывать за собой дверь!») и метнулся к шкафу. Первой его мыслью было спрятаться внутрь, но он испугался, что дверцы громко скрипнут, или что он не сможет как следует закрыть их изнутри. Поэтому он просто прижался к торцу шкафа, сжимая потной рукой рукоять наполовину вытянутого из-за пазухи пистолета.
Его надежды на то, что идут не сюда, не оправдались. Шаги на мгновение замерли у двери, а затем скрипнули доски уже внутри комнаты. Кажется, вошедших было двое.
Сергей задержал дыхание, хотя ему казалось, что стук его сердца может не услышать только глухой. Двое, как на грех, остановились — может, и впрямь что-то услышали или почувствовали. Напряжение достигло высшей точки; у Коржухина мелькнула мысль, что вот так люди умирают от сердечного приступа. Затем вошедшие двинулись вперед… мимо шкафа… и в этот момент Сергей, скосив глаза направо, увидел, что следы его туфель отпечатались на пыльном полу. Кажется, в тот же миг это заметили и вошедшие; «Смотри!» — прошептал чей-то голос, и одновременно тот, к кому он обращался, сделал по инерции еще один шаг вперед, оказываясь в поле зрения Сергея и оборачиваясь к нему.
Коржухин рванул из-за пазухи пистолет, выкидывая руку вперед. Он, однако, не собирался сразу же стрелять, и это спасло жизнь стоявшему перед ним десятилетнему мальчишке, который, похоже, совершенно оцепенел от ужаса.
Сергей, наконец, с облегчением выдохнул и опустил «браунинг».
— Все нормально, парень, — сказал он по возможности дружелюбно.
Парень, похоже, так не думал. Он продолжал стоять с открытым ртом, и на штанах у него расплывалось мокрое пятно.
Сергей шагнул из своего укрытия и увидел второго. Это был Петька.
— А, старый знакомый, — Коржухин совсем успокоился и сунул пистолет за пазуху. — Исследуем развалины? Я тоже в детстве, помнится… у нас там целый квартал выселенных домов был, недалеко от Таганки…
Петька ничего не ответил. Вместо этого он обернулся к своему товарищу и заметил случившуюся с тем неприятность.
— Фу, сыкун! — накинулся он на бедолагу. — А еще разведчиком хотел стать!
— Петька, ну я же нечаянно, — захныкал пострадавший. Лицо его из смертельно-бледного быстро становилось пунцовым. — Он как выскочит с пестиком… Ты бы тоже испугался…
— У меня штаны сухие, — холодно констатировал Петька.
— Это приезжий, да? — мальчик попытался перевести разговор на менее ранящую тему.
— Кто же еще…
— Вот что, ребята, — решительно вмешался Сергей. — Вы мне бросьте эту игнатьевскую манеру делать вид, будто меня здесь нет. Давайте-ка присядем и поговорим.
— Не о чем нам говорить, дядя, — хмуро ответил Петька, глядя куда-то в сторону.
— Так-таки и не о чем? — приподнял брови Сергей. — А хочешь, пистолет дам посмотреть? Он настоящий.
Наживка была очень примитивной, но рыбка, похоже, клюнула.
— Витька, дуй домой, — велел Петька. — Все равно разведчика из тебя не вышло. Только смотри не проболтайся, что мы приезжего видели, понял? А то всем расскажу, что ты обоссался!
— Может, я хоть до темноты подожду… — попросил Витька.
— Иди-иди, — не смилостивился Петька. — Огородами пройдешь, никто тебя не увидит.
Витька, шмыгая носом, побрел прочь. Сергей сел на матрас и сделал приглашающий жест. Он заметил, что все еще держит в левой руке блокнот, и сунул его в левый карман. Жест этот не укрылся от внимания севшего рядом (но все же на безопасном расстоянии) мальчишки. Петька молчал, и Сергей решил, прежде чем распрашивать, исполнить свое обещание. Он вытащил «браунинг», извлек обойму, чуть замешкавшись с пистолетом незнакомой конструкции, оттянул затвор, проверяя, нет ли в стволе патрона, и протянул оружие мальчику.
Петька был, должно быть, слегка разочарован, что ему не доверили заряженный пистолет, но все равно с удовольствием взял его в руки, повертел, прицелился в открытый дверной проем и нажал на спуск (раздался металлический щелчок), с трудом удержавшись от искушения изобразить губами звук выстрела.
— Классный пестик, — резюмировал он. — Только не поможет он тебе.
— Почему? — живо заинтересовался Сергей.
— Потому, — насупился мальчик.
— Петька, мы так не договаривались, — Коржухин забрал у него пистолет. — Я свое слово сдержал, теперь ты давай рассказывай.
— Ты и правда из Москвы? — вместо ответа спросил Петька.
— Ну, не совсем, — Сергей решил, что, раз он хочет услышать правду, то и сам не должен врать. — Раньше там жил, а теперь в Омске.
— Это ты им рассказывай… — пробурчал Петька. — Ладно, давай так: ты мне показываешь свое удостоверение, а я говорю все, что знаю. Только ты все равно не поверишь…
— Какое удостоверение?
— Известно, какое. Служебное.
— Слушай, не знаю, за кого вы тут нас принимаете, но мы действительно заехали сюда случайно, просто сбились с пути.
— Хочешь сказать, что ты не из органов? А пистолет тогда откуда?
— Подарили, — Сергей только теперь задумался о том, не подставил ли он доктора, демонстрируя «браунинг» мальчишкам.
— Не хочешь говорить — не надо, — Петька поднялся.
— Погоди! Того человека, что жил в этом номере, правда убили?
— Они говорили, будто он уехал, — снизошел до объяснений Петька, — только все знают, что это неправда. На берегу озера видели следы колес его машины, они в воду уходили. Только это все давно было, задолго до моего рождения.
— Я знаю. В 74 году. Мне тогда два года было. И что, с тех пор в Игнатьев никто больше не приезжал со стороны?
— Приезжали. Иногда.
— И что с ними было?
— Говорят, что то же самое, — Петька, стоявший у двери, вдруг повернулся. — Слушай, дядя, бегите отсюда, пока целы. Хоть пешком, но бегите! Хотя… — он безнадежно махнул рукой, — через болота вам все равно не пробраться.
— А кто-нибудь из жителей может показать дорогу?
— Нет, здесь вам никто не поможет.
— Все так запуганы?
— Нет.
— Нет? Тогда почему?
— Потому что тех, кто им хорошо служит, они принимают к себе. Совсем не всех, конечно. Но надеется-то каждый.
— И ты тоже?
— Я — нет. Но у меня родители и брат. Если они узнают…
— Ясно. Ну а все-таки, «они» — это кто? Дробышев, Зверев, Березин?
— Да. И другие тоже. Их уже много.
— Ну а объединяет-то их что? Они — банда? Или, может, секта какая-то?
— Нет.
— Петька, ну что мы с тобой в данетки играем? Каждое слово из тебя клещами тянуть приходится… Скажи, наконец, прямо, кто они такие и чем занимаются. Все равно почти все уже рассказал…
— Все равно ты не поверишь, — безнадежно констатировал Петька. — Приезжие никогда не верят.
— Что, пришельцы из космоса? — усмехнулся Сергей.
— А если бы я сказал «да» — поверил бы?
Сергей на минуту задумался. Конечно, подобная гипотеза выглядела совершенным бредом, особенно по сравнению с версией об обычной уголовщине… но, в конце концов, мало ли фантастических идей рано или поздно воплощалось в жизнь? Однако Игнатьев с его деревенскими улочками, поросшими крапивой и лопухом, торфяной электростанцией, куда топливо возят гужевым транспортом, пожарным на каланче и советским ассортиментом в магазине как-то мало походил на базу высокоразвитой цивилизации, покорившей межзвездное пространство. Пусть все это маскировка, но хоть где-то какие-то следы высоких технологий должны были отыскаться? А если маскировка столь совершенная, то зачем убивать приезжих? И вообще, убивать свидетелей — для сверхцивилизации как-то несолидно. Черт с ней, с моралью, но это попросту нерационально — ведь исчезнувших могут искать, куда как лучше просто подредактировать им память и отпустить подобру-поздорову…
— Вряд ли, — честно ответил Сергей. — По крайней мере, пока своими глазами не увижу доказательства.
— Будут тебе доказательства, только поздно будет, — мрачно посулил Петька. — Хотя… завтра, как стемнеет, приходи к гостинице. Только осторожно, чтоб тебя не выследили.
— И что будет дальше?
— Отведу тебя туда, где сам все увидишь и услышишь. Только обещай мне, что, если отсюда выберешься, сделаешь все, чтобы с ними покончить!
— Само собой, — Сергей ничуть не сомневался, что игнатьевский беспредел должен быть прекращен, кем бы ни оказались его организаторы.
— А сейчас я пойду, — закончил Петька. — За мной не ходи. Если днем на улице встретишь — мы друг друга не знаем.
— Ясно. («Вот ведь, блин, вляпался в какой-то боевик…») Петька!
— окликнул он мальчишку, уже выходившего в коридор.
— Чего еще?
— Они что, правда инопланетяне?
— Хуже, — мрачно ответил Петька и скрылся за дверью.
По дороге к дому Лыткаревых Сергей подумал, что петькин рассказ не подтверждает его гипотезы о двух противостоящих группировках. По словам мальчика выходило, что буквально все взрослое население города на стороне «их». Что, впрочем, вряд ли могло соответствовать истине. Предупредила же их старушка на базаре… и Лида тоже, в первый же день… Да и вообще, не бывает такого, чтобы все — как один. Несмотря даже на царящую в городе советскую атмосферу. Даже и в самые густопсовые советские времена 99.9%, отданных за «нерушимый блок коммунистов и беспартийных», были пропагандистским мифом — хотя и не совсем далеким от истины. Оппозиция, несомненно, есть, и лежащий в его кармане пистолет — весомое тому подтверждение. Просто местные правила игры не допускают борьбы в открытую, и мальчишка попросту не может знать закулисных нюансов — подобно тому как и сам Сергей, бывший октябренком и пионером в позднезастойные времена, не догадывался об антисоветских настроениях собственных родителей.
До дома Лыткаревых он добрался еще засветло и встретился в сенях с Лидой.
— А мы уж беспокоиться начали, — сказала она. — Как дела у Алекса?
— Рентген показал трещину. Доктор решил, что лучше ему пока остаться в больнице.
— Это правильно, — кивнула девушка, — в больнице ему будет лучше.
Во время этого разговора из своей комнаты вышел Лыткарев, послушал с мрачным видом и, не говоря ни слова, вернулся в комнату. «Что, не нравится?» — злорадно подумал Сергей.
Лида принесла постояльцу традиционный ужин, вновь оказавшийся холодным; затем Сергей опять остался один. Сидеть в комнате в одиночестве было совсем уж скучно, и скуку эту не могли развеять даже мысли о грозящей опасности. Другой на месте Коржухина, вероятно, всю ночь не сомкнул бы глаз, испуганно прислушиваясь к каждому шороху; но на Сергея стресс с детства действовал совершенно однозначным образом — вызывал повышенную сонливость. Поэтому он лег почти сразу после ужина, не став, впрочем, раздеваться — на случай, если придется спешно бежать посреди ночи. Пистолет, поставленный на предохранитель, он положил под подушку.
Под утро ему опять снилась какая-то муть. Будто бы он — заключенный, которому удалось бежать из сталинского лагеря, и вот он бежит по лесу — это была не обычная сибирская тайга, а какой-то сказочный лес, с огромными разлапистыми деревьями, торчащими из земли корявыми корнями, переплетающимися над головой узловатыми ветвями, с которых свисали седые бороды лишайников и даже какие-то лианы… Ноги его увязали в болотной жиже, он выбивался из сил, а за ним гнались преследователи — Дробышев, Сермяга и другие. То есть он знал, что это
— они, но внешне узнать их было невозможно — вместо лиц у них были серые морды безобразных чудовищ, оскаленные, бугристые, бородавчатые… Каждый из них был облачен в космический скафандр с большими буквами «СССР» на груди. Как обычно и бывает во сне, Сергей пытался бежать изо всех сил, но ноги его едва двигались. Наконец, когда враги были уже совсем близко, он остановился и приготовился отстреливаться. Но, едва он вскинул свой «браунинг», как понял, что никакого пистолета у него на самом деле нет. Вместо оружия он держал в руке маленький ключик — вероятно, от маленькой дверцы. И как-то вдруг оказалось, что он вовсе не в лесу, а в старинном замке с выбитыми и заколоченными фанерой окнами; винтовая лестница уводила куда-то вниз, и Сергей стал поспешно спускаться, пока не остановился перед полукруглой дверцей, как раз такой, которой идеально подходил ключ. Сергей понял, что это — замок Синей Бороды, и что за дверью — комната с мертвыми женщинами. Тем не менее, топот преследователей уже раздавался выше по лестнице, и Сергей решительно вставил ключ в замок. Мягко зажегся свет; помещение за дверцей оказалось всего лишь внутренностью большого холодильника, почему-то облицованного изнутри белым кафелем. На верхней полке лежала на боку отрезанная голова Алекса и смотрела укоряющим взглядом.
В этом месте Коржухин проснулся, чувствуя себя скорее разбитым, нежели отдохнувшим. В комнате было светло; он опять проспал больше одиннадцати часов. В следующий момент Сергей понял, что в кулаке его зажат какой-то небольшой предмет; он вытащил правую руку из-под подушки и разжал ее.
На ладони лежал маленький ключик.
Сергей очумело потряс головой, полагая, что еще не до конца проснулся. Ключик не исчез. Коржухин откинул в сторону подушку — «браунинг» был на месте.
В следующий момент логика уже подсказала ему объяснение. Очевидно, кто-то положил ему ключ под подушку еще вчера. Вечером он не заметил этого, когда пихал туда же пистолет, а во сне нащупал ключик, что и отразилось в сновидении.
Никто, кроме Лыткаревых, подложить ключ не мог. Очевидно, это сделала Лида — в тайне от отца, не решаясь сообщить интересующие Сергея сведения словами, в буквальном смысле подбросила ему ключ к разгадке. «Если в моем положении уместно говорить о везении, то мне везет, — подумал Коржухин. — Сегодня сразу двое собираются открыть мне местные тайны. Что ж, ключ от двери я нашел, осталось найти дверь от ключа…»
Скорее всего, дверь эта находилась в доме или где-то рядом. Но дом он обошел весь, и запертых дверей не встретил; или это ключ от сарая позади дома? вряд ли, слишком маленький. Что, если ключ — от тумбы стола старшего Лыткарева? Очень даже может быть, размер подходящий. Но прежде, чем Сергей окончательно утвердился в этой мысли, взгляд его еще раз обежал комнату и остановился на сундуке.
Странно, обыскивая весь дом, он даже не подумал заглянуть в сундук, стоявший под боком. Даже не проверил, заперт ли он. А все потому, что сундук стоял в той же комнате, которую выделили постояльцам; сработал подсознательный стереотип, что уж тут-то точно не может быть ничего секретного — стереотип, над которым не раз издевались авторы детективов, начиная с Эдгара По…
Сундук оказался заперт. И ключ подошел к замку.
Сергей поднял крышку. Петли чуть скрипнули; в нос ударил затхлый нафталиновый запах. Сверху были уложены голубые, в незамысловатый цветочек, занавески; что ж, Сергей и не ожидал, что разгадка откроется сразу. Дальше лежало синее ситцевое платье в горошек; под ним — вышитая белая скатерть; еще ниже — упакованное в бумагу длинное мужское пальто (Сергей на всякий случай тщательно проверил его карманы, но ничего не нашел)…
Тут, однако, его изыскания были прерваны настойчивыми домогательствами со стороны мочевого пузыря. На всякий случай покидав вещи обратно и опустив крышку, Сергей вышел во двор, обойдя сидевшую на крыльце с книжкой (интересно, снова По?) Лиду. На обратном пути он встретился с ней взглядом и подмигнул: дескать, намек получен, действую в указанном направлении. Лида слегка улыбнулась и снова поспешно уткнулась в книжку.
Вернувшись в комнату, Сергей нетерпеливо продолжил свои раскопки. На свет были извлечены еще пара платьев, сарафан, женское пальто с меховым воротником, белые брюки, завернутый в бумагу отрез ткани и, наконец, гобелен, изображавший похищение невесты красавцем-джигитом на фоне гор. Больше в сундуке ничего не было.
Сергей недоверчиво ощупал оклеенную газетами внутренность сундука, однако пальцы его нигде не наткнулись на подозрительную выпуклость. В недоумении он уселся на пол среди разбросанных вещей. Могло ли быть, что ключ все же не от сундука и подошел к замку случайно? В принципе, наверное, могло, но слишком уж это маловероятно. Скорее, он что-то все-таки пропустил при осмотре. Сергей принялся заново перебирать старую одежду, выворачивая наизнанку, ощупывая подкладку там, где она была… все тщетно. Он уже был готов пойти к Лиде, предъявить ей ключ и прямо потребовать объяснений, но тут у него мелькнула новая мысль. Может быть, сундук оклеен в два слоя, и газеты — только верхний? А под ними какие-нибудь бумаги, проливающие свет на происходящее. Он достал перочинный нож, выщелкнул лезвие и попытался по возможности аккуратно отделить от стенки газетный лист. Это удавалось плохо, лист был приклеен довольно основательно и отдирался, оставляя обрывки на деревянной стенке сундука. Ничего, кроме стенки, под ним не оказалось. Сергей окинул пожелтевшую от времени страницу рассеянным взглядом. Это была «Правда» за 1952 год; большая статья громила американских империалистов, «развязавших грязную войну против свободолюбивого корейского народа». Сергей усмехнулся. «Свободолюбивый народ», в рабском экстазе переплюнувший даже сталинизм… и ведь люди искренне верили в этот бред… «Джельсомино в стране лжецов», да и только. Забавно, что эту сказку, очень точно описывающую суть коммунистического режима и его пропаганды, написал писатель-коммунист. Полагавший, естественно, что бичует язвы капитализма… поразительно, однако, что бдительные советские цензоры не увидели в этой сказке ничего подозрительного, как это было с вполне правоверно-коммунистическим романом Ефремова «Час быка» или фильмом «Обыкновенный фашизм»…
Сергей напомнил себе, что у него есть более насущные проблемы. Он сунул голову в сундук, более внимательно осматривая газеты — возможно, какая-то из них содержала карандашные пометки, указывающие, где искать? Таких пометок он не нашел, однако обнаружил, что шрифт одной из газетных страниц, приклеенной к днищу, несколько отличается от приклеенных рядом. Он попробовал оторвать эту газету, и это оказалось неожиданно легко — в отличие от прочих, она была лишь чуть прихвачена клеем по углам. Газета была обращена вверх второй страницей; перевернув ее, Сергей увидел доселе скрытую первую.
Это тоже была «Правда», но, в отличие от соседних газет на стенках сундука, не всесоюзная. Это была «Игнатьевская правда», орган горкома ВКП (б), номер от 8 ноября 1947 года — хотя, разумеется, провинциальный большевистский рупор во всем старался копировать центральный: слово «ПРАВДА» было набрано тем же шрифтом, орденов, правда, не было, зато курсивная надпись «Газета основана в 1923 году С.Д. Савицыным (Игнатом)» выглядела так же, как и аналогичная про Ленина. Во всю ширину первой страницы шла огромная, в лучших традициях бульварной прессы, шапка: «ДА ЗДРАВСТВУЕТ 30 ГОДОВЩИНА ВЕЛИКОГО ОКТЯБРЯ!» Ниже помещался снимок, который также казался копией стандартной праздничной фотографии из центральной прессы, изображавшей вождей на Мавзолее. Однако это был не Мавзолей, а простая деревянная трибуна, хотя и забранная кумачом, и лица вождей отличались от известных по кинохроникам. Не вглядываясь внимательно в эти лица — ибо качество черно-белого (теперь уже серожелтого) газетного фотоснимка полувековой давности, естественно, оставляло желать лучшего — Сергей скользнул взглядом ниже, где, так же одними заглавными буквами, хотя и не такими большими, как в шапке, было набрано название передовицы: «ВЕРНОСТЬ ДЕЛУ ЛЕНИНАСТАЛИНА ДОКАЖЕМ НОВЫМИ СВЕРШЕНИЯМИ!» Еще ниже шел подзаголовок: «Речь первого секретаря ГК ВКП (б) тов. Е.М. Дробышева на праздничном митинге».
— Таак, — сказал Сергей. Теперь он, наконец, признался себе, что чего-то подобного и ожидал. Однако здравый смысл тут же снова взял верх. «Должно быть, это его отец. Хотя нет, если отец Е.М., нынешний был бы Е.Е… Тогда дед. Ну конечно, ведь 52 года прошло! Дед. Все сходится.»
Теперь, однако, Сергей внимательней вгляделся в лица на фотографии. Дробышев, как и положено вождю, стоял в центре — определить это не составляло труда, ибо, насколько позволяло судить качество изображения, сходство деда с внуком было феноменальным. «И ничего феноменального, — поправил себя Сергей. — Такое очень даже часто бывает. Я сам в старшем классе был здорово похож на гимназическое фото деда…» Слева от первого секретаря стоял некто незнакомый Коржухину, зато справа во весь свой могучий рост возвышался Зверев, точно так же лысый («Склонность к облысению передается генетически!» — напомнил себе Сергей) и в очках («И к близорукости, наверное, тоже…») А в человеке в форменном кителе, стоявшем третьим слева от Дробышева, трудно было не узнать Березина. И словно для того, чтобы развеять сомнения Коржухина, под фотографией меленьким шрифтом шла подпись: «Руководители партийных и советских органов Игнатьева на трибуне праздничного митинга. Слева направо: Т.А. Сидорчук, В.В. Березин, И.П. Лаптев, Е.М. Дробышев, К.Е. Зверев, С.И. Свинаренко, З.А. Губин».
Четыре фамилии и лица были Сергею незнакомы, однако он уже не сомневался, что, если бы ему довелось пообщаться со всеми представителями игнатьевской верхушки, он бы восполнил этот пробел. Если, конечно, никого из них не шлепнули раньше — 47 год все-таки, до смерти Сталина еще шесть лет оставалось… пять с половиной, точнее…
«Не шлепнули их д е д о в, — поправил себя Сергей. — Тут нет ничего сверхъестественного. Просто город уже полвека в руках одного и того же клана. Должности передаются по наследству. Инициалы совпадают, потому что на Руси есть традиция называть внука именем деда. Внешнее сходство не противоречит законам генетики, продажной девки империализма… или это они кибернетику так именовали? не важно… Однако, между дедами та же разница в возрасте, что и между внуками. Два поколения игнатьевских руководителей женились и заводили детей в одном и том же возрасте? Ну а почему бы и нет, собственно, тем паче что я видел только троих…»
Все это, конечно, было бы вполне логично и убедительно, если бы Коржухин не заглянул еще раз в сундук. И не увидел правее от обнажившегося квадрата днища еще одну газету с неправдинским (невсесоюзно-правдинским) шрифтом. В следующий миг легко отделившийся лист был у него в руках.
Сначала ему показалось, что это второй экземпляр той же самой газеты. Та же композиция, та же шапка, та же фотография… Вот только из названия передовицы исчезла фамилия Сталина. А шапка провозглашала здравицу уже не 30-й, а 40-й годовщине.
Фотография тоже несколько отличалась. Чуть иной ракурс, слегка варьируются позы — Дробышев рукой приветствует демонстрантов, Губин наклонил голову к Свинаренко… но, главное, исчез Т.А. Сидорчук — на смену ему пришел К.Г. Пырьев. Остальное, однако, осталось неизменным. Тот же сорокалетний В.В. Березин. Тот же пятидесятилетний Зверев… Те же и там же, как в ремарках старых пьес…
Третья «Игнатьевская правда» была приклеена уже возле правой стенки. «ДА ЗДРАВСТВУЕТ 50 ГОДОВЩИНА…» «ВЕРНОСТЬ ДЕЛУ КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ ДОКАЖЕМ…» Подписи под фотографией уже не было, но все они, конечно же, были здесь, стояли в том же порядке, от Пырьева до Губина, ничуть не изменившиеся за минувшие — десять? двадцать? сколько еще?! — лет.
Взгляд Коржухина скользнул по началу дробышевской речи. «Товарищи! Сегодня, в день славного юбилея, все мы, как один…» Разумеется, то же самое он говорил и в 1957, и в 1947. Отдельные слова и фразы менялись в соответствии с требованиями политического момента, но в целом это была одна и та же речь — процентов на 95 она совпадала до буквы. Впрочем, тождественность речей вряд ли чтото могла прибавить к тождественности фотографий.
Внезапно открылась дверь. Сергей, сидевший на полу, испуганно вскинул голову, более чем уверенный, что это Лыткарев — хотя доселе Николай Кондратьевич ни разу не заходил в комнату постояльцев. Но это оказалась Лида. Она остановилась, глядя на разворошенный сундук. Сергей вскочил с газетами в руках и шагнул к ней.
— Что это?! — он протянул ей все три листа, ухватив их за углы одной рукой и тыча другой в фотографии.
Лида молча закрыла за собой дверь.
— Теперь вы все знаете, — сказала она.
— Черт побери, я ничего не знаю! Я знаю только, что люди по стольку не живут!
— Они покойники, — спокойно сказала Лида.
— Их хотят убить? — Сергей, цепляясь за свой здравый рассудок, предпочел истолковать ее слова в том смысле, в котором их используют герои боевиков.
— Кто может их убить, если они уже мертвы? — Лида словно бы говорила о всем известных и даже наскучивших вещах. — Березин застрелился в тридцать восьмом. Зверев умер в сорок третьем. Дробышев
— в пятьдесят первом.
— Бред, — сказал Сергей со всей убежденностью, на которую был способен.
— В большом мире такого не бывает? У нас тоже детей учат в школе, что этого не может быть, хотя все в городе знают, что это есть. Но, наверное, и в большом мире тоже? Вот и Эдгар По пишет… правда, у него много неточностей…
— То, что пишет Эдгар По — байки! Выдумки! Исключительно с целью пощекотать нервы читателя! Там нет ни слова правды!
— Но ведь если бы о вас и о том, что с вами здесь происходит, написали книгу, про нее сказали бы то же самое, — логично возразила Лида.
— Ну хорошо, — Сергей постарался взять себя в руки, прошелся по комнате, вернулся и снова встал перед Лидой, скрестив руки на груди. Газеты он бросил в сундук. — Они — покойники. Примем, как рабочую гипотезу. И каким же образом эти покойники могут ходить и разговаривать?
— Не знаю, я не разбираюсь в черной магии, — ответила Лида тем же тоном, каким ее современницы в Москве или Омске говорят «я не разбираюсь в компьютерах».
— А почему вы вообще считаете, что они — мертвецы? Их что, хоронили? Ну так это могла быть инсценировка…
— Нет, не хоронили. Их смерть держали в тайне, но со временем об этом стало известно…
— Отлично! — к Сергею возвращалась уверенность. — Значит, вы считаете их мертвецами только на основании слухов? Ну и потому, что они не старятся, конечно… — добавил он уже менее уверенным тоном.
— Нет, потому, что они на самом деле мертвы, — терпеливо объяснила девушка. — Они не дышат, у них не бьется сердце…
— И при этом они с аппетитом едят и пьют, — саркастически закончил Коржухин, вспомнив чаепитие в мэрии.
— Они не едят, — возразила Лида.
— Я видел своими глазами, как Дробышев уминал бутерброды.
— Они могут сделать вид, что едят. Они способны жевать и глотать. Но потом эта пища выйдет из них, непереваренная. Они в ней не нуждаются.
Сергей припомнил сцену в мэрии поподробнее. Действительно, мэр не производил впечатления человека, завтракающего с аппетитом . Его челюсть ритмично двигалась вверх-вниз, как у автомата. А Зверев, кажется, и вовсе не притронулся к своим бутербродам.
— Они и вкуса-то не чувствуют, — добавила Лида.
— А чего они еще не чувствуют? — Сергей надеялся подловить ее на каком-нибудь противоречии.
— Боли. И запахов. Зато они видят в темноте — не так хорошо, как днем, но лучше, чем обычные люди. А днем они видят почти так же, как живые, только все краски кажутся им тусклыми. И осязание… тоже как бы тусклое. Как будто сквозь перчатку.
— Откуда вы все это так хорошо знаете? — усмехнулся Коржухин.
— Живя рядом с ними, трудно этого не знать, — печально вздохнула девушка.
— Они сами вам рассказывали?
— Да. Не самые главные из них, конечно…
— А их вообще много?
— Уже около сотни.
— А все население Игнатьева?
— Примерно две тысячи.
— И каким образом происходит пополнение рядов? Они кусают нормальных?
— Нет, — Лида даже улыбнулась столь нелепому предположению, но улыбка сразу погасла. — Человек должен умереть, неважно какой смертью
— главное, чтобы тело осталось более-менее целым. Потом они проводят с трупом какой-то обряд, и он становится, как они.
— Но на самом деле, разумеется, в мертвое тело вселяется демон? — Сергей продолжал саркастически усмехаться.
— Нет, они остаются собой, — серьезно ответила Лида. — Прежняя личность сохраняется. Если со времени смерти прошло не слишком много времени и тело не слишком повреждено.
Оговорка про время Сергею понравилась.
— Вам известно, что такое клиническая смерть? — спросил он торжествующе.
— Да, но это тут ни при чем, — ответила Лида с некоторым уже раздражением. — Что, пережившие клиническую смерть перестают стариться? Или нуждаться в пище? Говорю же вам, они на самом деле мертвы!
— Вы все время говорите, что они не едят, но не говорите, что не пьют, — проницательно заметил Сергей. — Что же они пьют, неужто водку?
— Да, — серьезно ответила Лида.
— Не, такое может быть только в России! Наш кошмар сам собой превращается в фарс. Водка в качестве живой воды!
— Ничего смешного, — рассердилась Лида. — Водка предотвращает разложение. Летом в жару им нужно два стакана в день. А зимой, если надо выходить на улицу — три.
— Зимой-то с какой стати? — удивился Коржухин. — Мертвецам для сугреву? Или у вас тут и зимы не как у людей?
— Зимы у нас сибирские, морозные. Здесь водка играет уже другую роль — без нее тело просто замерзнет, превратится в ледышку.
— Поняятно, — потрясенно протянул Сергей. — Вот о чем никогда не задумывались авторы ужастиков про всяких зомби и вампиров. Действительно, внутреннего подогрева-то нет… Н-да, слышал я, что антифриз пили вместо водки, но чтобы наоборот…
В этот момент новая мысль пронзила мозг Сергея. Он вспомнил водочную батарею на кухне, вспомнил, как зашел в комнату Лыткарева и застал того лежащим без движения с бутылкой… неживым .
— Лида! — выдохнул Сергей, глядя на нее почти с ужасом. — Выходит, ваш отец тоже?…
— Да, — она опустила глаза. — Теперь вы верите, что я знаю, о чем говорю?
— Да, — коротко ответил Коржухин, уже не зная, во что ему верить. Немного помолчав, он спросил: — А больница? Барлицкий не из них?
Лида посмотрела на него.
— Нет, — сказала она. — Пока Алекс под его присмотром, ему ничего не грозит.
— Но в больнице тоже есть… эти, — возразил Сергей.
— Да, среди медсестер. Но они не ослушаются доктора.
— А откуда у доктора такая власть?
— Он единственный хирург в городе.
— А что, им  тоже нужны хирурги?
— Да… не знаю… наверное. Отец не рассказывал мне всего. Но доктора они не тронут. В больнице распоряжается он.
— Ну допустим… — Сергей решил отложить поиск теоретических ответов на потом, а пока что заняться практическими вопросами: — Значит, на починку нашей машины рассчитывать не приходится?
Лида пожала плечами:
— Наверное, ее разобрали неспроста. Я сразу же сказала вам, чтобы вы уезжали. Теперь уже поздно.
— Черт побери, но мы хотели уехать! И уехали бы, ничего не узнав! Да и вообще, даже если бы мы что-то рассказали во внешнем мире — нас бы просто приняли за сумасшедших! У этих ваших зомби, должно быть, совершенно сгнили мозги, если они всего этого не понимают!
— Я не знаю, что у них на уме. Мне они не докладывают… — Лида вдруг к чему-то прислушалась.
— Кажется, отец идет, — сказала она и быстро выскользнула в коридор.
Оставшись один, Сергей принялся поспешно кидать вещи в сундук. Если Лыткарев войдет сейчас… черт, теперь он понимал, почему на их двери нет щеколды.
Однако никто не вошел. Сергей, с бешенно бьющимся сердцем, захлопнул крышку сундука и уселся на кровать. Кажется, где-то в доме спорили два голоса — очевидно, Лыткарев и Лида — но слов разобрать он не мог.
Коржухин вынул «браунинг», покачал в руке. «Классный пестик, но тебе не поможет», — так сказал Петька. Небось, имел в виду, что на мертвецов нужны серебряные пули…
Да какие они, к дьяволу, мертвецы! Чушь это все. Петька, наверное, искренне в это верит, и Лида тоже… но он-то разумный, здравомыслящий человек. Рациональное объяснение всегда существует, и, более того, является единственно верным.
Если отбросить версию, что все это — какой-то немыслимый розыгрыш
— в конце концов, и экземпляры газет можно ведь напечатать, а потом состарить реактивами… Тут Сергей вспомнил, что так же рассуждал и его предшественник четверть века назад. Рассуждал и погиб. Коржухин достал из кармана куртки грязный расползающийся блокнтот. «То ли я схожу с ума, то ли это какой-то грандиозный розыгрыш… Сегодня побывал на местном кладбище — там действительно нет…» Сергей понял, чего там нет. Нет могил людей с фамилиями Дробышев, Зверев, Березин и так далее — начиная где-нибудь с конца прошлого века, когда отошли в мир иной их родители. Или здешние руководители — не местные? Нет, наверняка местные — не найди тот неизвестный могилы их предков, у него бы не было повода для удивления.
Ну хорошо, допустим, им действительно больше ста лет, что не мешает тому же Березину выглядеть на сорок. И они прошли через какую-то процедуру, с точки зрения несведущего человека похожую на смерть… Вероятно, в результате существенно замедляется дыхание и сердцебиение, и кровь… наверное, они перестают быть теплокровными. Крупные рептилии ведь живут очень долго, гигантские черепахи, например
— хоть и не триста лет, как в сказках, но больше ста — запросто. И как-то Сергею попалась статья, что, если бы удалось понизить температуру тела человека на несколько градусов, продолжительность его жизни тоже выросла бы в разы. Статья, правда, была в каком-то достаточно бульварном издании, тогда он счел ее очередной чепухой безграмотных журналюг… Но все же эта версия выглядела куда более научной, чем страшилки о мертвецах. Да, наверное, они как-то стали холоднокровными. Поэтому, кстати, в городе не принят обычай рукопожатия — должно быть, он был искоренен еще в те времена, когда они, по словам Лиды, скрывали свою «смерть»; но кто-то, конечно, когда-то к ним все-таки нечаянно прикасался, и холод их тел вызывал у непросвещенных игнатьевцев мысль о покойниках.
Сергей все больше успокаивался; он чувствовал себя, словно путник, успешно выбирающийся из зыбкого болота на твердую почву. Его жизнь по-прежнему была в опасности, и он имел весьма смутные представления о том, как отсюда вырваться, однако куда важнее было то, что место мистической чепухи заняла научная гипотеза. Хотя, конечно, трудно понять, как столь эпохальное открытие могло быть сделано в таежной глуши. Может быть, здесь встречается какое-то уникальное химическое соединение? Скажем, в озере… Но в любом случае, не Дробышев же со Зверевым его обнаружили. Может, доктор? Да, но тогда доктор сам должен быть из этих  — и по возрасту, и по здравому смыслу: как же не воспользоваться таким открытием, дающим если не бессмертие, то потрясающее долголетие? «Стоп, а ты уверен, что доктор не один из них?» — перебил себя Сергей. И тут же ответил себе: да, уверен. Ведь доктор, тем паче хирург, должен осматривать больных, прикасаться к ним. И ногу Алекса он ощупывал весьма основательно. Алекс бы почувствовал и сказал потом, если бы с его руками было что-то не так — тем паче что хичхайкер был настороже… И, опять-таки, «браунинг»… Кстати, Степанида, накладывавшая гипс, наверное, тоже нормальная, несмотря на оговорку про свое военное прошлое — тем паче что спиртом пахло не от ее чашки. А вот предшественник Барлицкого на этом посту — да, он вполне мог быть первооткрывателем. И пройдя через… процедуру
— оставил практику. А Барлицкий не посвящен в тайну и остается врачом для простых смертных — вот уже где этот заезженный оборот очень кстати… Прямо по канонам готического романа — нежить с одной стороны и противостоящий ей доктор — с другой. Победителем Дракулы, помнится, был доктор ван Хелсинг… Вот только при ближайшем рассмотрении сходство разваливается. Ибо если в готических романах нежить стремилась превратить честных крестьян и горожан в себе подобных, а те, в свою очередь, совершенно этого не хотели и, вооружась осиновыми кольями и серебряными пулями, в едином порыве смыкались вокруг героического врача, то в славном городе Игнатьеве все обстоит с точностью до наоборот. Нежить вовсе не стремится лишний раз пополнять свои ряды, а горожане, наоборот, только этого и жаждут. И на этом их стремлении и надежде куда прочнее, чем на страхе, уже много десятилетий держится власть игнатьевской верхушки.
Что совершенно не удивительно. Сергея, напротив, всегда удивляло нежелание героев тех самых классических ужастиков становиться вампирами. Бессмертие — достаточно внушительный приз, чтобы ради него согласиться на некоторое изменение образа жизни. И, в конце концов, даже возражения морального толка здесь лишены смысла. Ну да, вампиры пьют кровь живых людей. Но ведь те в результате на самом деле не погибают, а сами становятся вампирами. То есть вампир не причиняет своей жертве зло, а, напротив, дарит ей бессмертие. Да, но это в сказках. Те, кого в Игнатьеве называют «мертвецами» — не вампиры, они никого не кусают, и пьют не кровь, а водку… и, кстати, как антифриз
— может быть, но вряд ли как консервант. Насчет разложения — это наверняка суеверные фантазии. Должно быть, прошедшие процедуру  умудряются использовать спирт как источник энергии, вместо еды… в конце концов, раз на нем может работать двигатель, то почему не может живой организм? Вот если бы еще убрать побочные эффекты, вызываемые приемом таких доз спиртного…
Вообще, о побочных эффектах надо бы распросить Барлицкого. Может быть, он не стал одним из этих  именно из-за них, а не потому, что ему не дают. И теперь, когда доктор поймет, что Сергею многое известно, он, вероятно, будет более откровенен.
Коржухин вдруг вспомнил, что самая старая из фотографий относится к 1947 году, а Дробышев, по словам Лиды, «умер» лишь в 1951. Значит, можно прямо сейчас сравнить живого Дробышева с Дробышевым покойным… в смысле, прошедшим процедуру . Да, уж слово «покойный» тут подходит меньше всего, даже если мэр и в самом деле мертвец.
Прислушиваясь — похоже, спор между хозяевами закончился — и бросая взгляды на дверь, Сергей приоткрыл сундук и принялся нашаривать там брошенные вперемешку с вещами газеты. Наконец ему это удалось, и он, загнув газетные листы, положил три фотографии рядом. Конечно, при таком качестве изображения трудно делать однозначные выводы, тут и настоящий мертвец цветущим покажется… или, наоборот, «мужчина в полном расцвете сил» — мертвецом. Но, кажется, в 1947 Дробышев действительно выглядел несколько лучше, чем на двух последующих фотографиях… потому, что старился еще до 1951 года, или все-таки вследствие самой процедуры ? Или, наконец, это не более чем самовнушение Сергея?
Он перевел взгляд на соседнего Зверева и заметил более странную вещь. В 1947 тот выглядел заметно лучше, чем теперь. И в 1967 картина была примерно такой же, как и за двадцать лет до того. Но в 1957 председателю горсовета, похоже, приходилось не лучше, чем сейчас! Наивный провинциальный фотограф, в отличие от своих коллег в более солидных газетах советского периода, не владел искусством ретуши. В ноябре пятьдесят седьмого Зверев был плох. Можно даже сказать, что он стоял одной ногой в могиле.
Болел? Потом поправился? А теперь снова заболел? Ну а почему бы и нет, собственно. Рептилии ведь болеют.
Тут Сергею пришла в голову мысль, что дом Лыткаревых — дом Лыткарева-старшего — не самое подходящее место для теоретических размышлений. И что гораздо безопасней не оставаться здесь, а навестить Алекса и пробыть там до вечера. А вечером Петька должен что-то ему показать… неужели саму процедуру ?
Он сложил газеты и сунул их в карман, где уже лежал блокнот из гостиницы. Туда же он отправил и ключ, предварительно заперев сундук. Есть ли у Лыткарева второй ключ? Да даже если и есть, с какой стати ему совать свой нос («они не чувствуют запахов», вспомнилось ему) в сундук именно сейчас? Это уже паранойя какая-то… «Даже если у вас паранойя, это еще не значит, что на самом деле ОНИ за вами не охотятся», — напомнил себе Сергей, засовывая в другой карман фонарик. Он похлопал себя по куртке, собираясь выходить. Что еще? Пистолет приятно оттягивал внутренний карман, но в нем было всего три патрона. А этих  в городе больше сотни. Автомат бы сюда… Или, на худой конец, бензопилу, как в ужастиках.
Ему вспомнился ящик с инструментами, стоявший в кладовке. Был ли там топор? Пожалуй что был. Тоже не бог весть какое абсолютное оружие, конечно, особенно для того, кто никогда им не пользовался… но, по крайней мере, боезапас не кончается.
Сергей осторожно открыл дверь комнаты и замер на пороге. В доме стояла тишина, словно и не было никого. Может, и впрямь ушли? Хотя он не слышал, чтобы хлопала входная дверь — однако он был слишком погружен в свои мысли…
Сергей сделал пару нерешительных шагов вперед, еще постоял, затем повернул направо и крадучись двинулся через большую комнату в сторону кухни. На середине пути под ногой громко скрипнула половица, и Коржухин застыл на месте, проклиная все на свете. Однако в доме по-прежнему было тихо, и он двинулся дальше. Вот коридор… а вот и дверь на кухню.
Возле этой двери Сергей прислушивался особенно долго, почти уверенный, что услышит изнутри бульканье наливаемой водки… а то и вовсе какие-нибудь звуки, которые не может издавать человек. Но никаких звуков не было, и Сергей решительно взялся за ручку. Если на кухне кто-то есть, он скажет… он скажет… ну конечно, он скажет, что хочет завтракать! Ведь со всеми этими откровениями Лида так и забыла его накормить. Что, кстати, совсем не здорово, учитывая, что он собирается уйти на весь день и на ночь…
Сергей решительно шагнул на кухню. Там никого не было.
Чувствуя себя Раскольниковым, он поспешно открыл дверь кладовки и нырнул внутрь на поиски топора. Если кто-то застукает его сейчас, отмазка про завтрак уже не прокатит… Где же этот чертов ящик?
А, вот он. Действительно, есть топор. Острый? Кажется, не очень. Ну да это для дров он не острый, а для человеческой плоти вполне. Может, у этих  кожа и холодная, но уж никак не бронированная.
Сергей вернулся в кухню, брезгливо отряхивая с себя пыль и паутину. Так, куда теперь деть топор? Не в руках же нести… Как поступил в аналогичной ситуации Раскольников, он не помнил, но решил засунуть топор за пояс. Длинная деревянная рукоять уперлась в ногу под брюками. Ладно, это мелкие неудобства. Кажется, снаружи ничего не заметно, куртка прикрывает. Однако что-нибудь пожрать все же не мешало бы!
Он открыл холодильник. Ну блин, опять один томатный сок! Та же самая банка, только за день из нее отпили несколько стаканов. Сергей с детства не любил томатный сок, несмотря на то, что к помидорам относился вполне положительно.
Мысль поискать на кухне другую еду не выдержала конкуренции с желанием убраться отсюда поскорее. Сергей ограничился тем, что зачерпнул ковшом воды из рукомойника и сделал несколько глотков.
Он вышел из дома, так и не встретив никого из хозяев ни в помещении, ни в саду, и оказался на пустынной, как всегда, улице Ленина. На сей раз он не стал избирать длинный маршрут, ибо желал поскорее добраться до больницы, да и солнце уже здорово припекало, а идти приходилось в застегнутой куртке. Так что Сергей свернул в малоприметную щель между плетнями, показанную Лидой — и, похоже, сделал это вовремя.
Ибо почти тут же до его слуха донесся треск мотоцикла, который быстро приближался.
Сергей пробежал еще десяток метров и прижался к забору, который в этом месте загибался влево. Здесь Сермяга вряд ли мог его заметить, даже если бы бросил взгляд в сторону щели. Из своего укрытия Коржухин видел, как мотоцикл промчался мимо. Несколько секунд спустя мотор смолк, и Сергей ничуть не сомневался, что произошло это как раз напротив дома номер 36.
Он побежал дальше между заборами. Сермяга приехал за ним, он был в этом уверен. И хотя сержант и не производит впечатления Шерлока Холмса, однако вполне может догадаться, куда девался разыскиваемый.
Сергей остановился, тяжело дыша, лишь когда впереди показался пустырь перед больницей. Он стащил мокрую от пота куртку и принялся ею обмахиваться. «А они, наверное, не потеют», — подумалось ему.
К тому моменту, как он вновь нехотя надел куртку, он уже понимал, что в больницу ему идти нельзя. Если он прав в своих подозрениях, если игра заканчивается и Сермяга явился за ним, то в больнице он окажется в ловушке. Пусть даже Барлицкий согласится его принять и защитить внутри, но он же не может отсиживаться там всю жизнь. А снаружи его уже будут ждать.
Не без робости выйдя на открытое место (впрочем, увидеть его здесь, пожалуй, могли только со второго этажа больницы), он быстро пересек пустырь и спустился в овраг. К этому времени у него уже созрел план дальнейших действий. Выбраться из города в лес и попытаться самостоятельно отыскать дорогу отсюда. Хотя бы даже и ту, по которой они приехали. Разведать путь как можно дальше, пока хватит дневного света, а потом вернуться и посмотреть на то, что покажет Петька. Заручившись этой информацией, бежать этой же ночью. Или даже… черт с ним, с Петькой, бежать прямо сейчас. Собак в городе нет («собаки не любят покойников… да никакие они не покойники, черт!»), значит, в лесу они его не поймают. А там… как-нибудь доберется до нормальной дороги и до людей. Чертовски рисковано, конечно, идти налегке через тайгу, даже не зная толком пути, но не рискованней, чем оставаться здесь; теперь, по крайней мере, у него есть оружие и топор. «А Алекс?»
— напомнил он себе. А Алекс пусть пока остается в больнице, идти он со своей ногой все равно не может. Если Сергею удастся добраться до своих («прямо как на войне рассуждаю!»), в Игнатьев скоро нагрянет подмога, и Алекса спасут. Ну а если Барлицкий все же не сможет защитить его после бегства Сергея… что ж, значит, судьба такая. Коржухин задумался, что он расскажет в милиции, когда выберется отсюда. Уж конечно не про мертвецов. Скажет, что в городе орудует банда, мафиозный клан, что жертвами стали уже многие приезжие… Да, вот только поможет ли это? Предположим, ему поверят, в Игнатьев нагрянет милиция, ОМОН, ФСБ… Но эти  — тоже не дураки, раз держатся здесь уже полвека, не вызывая подозрений. За то время, что пройдет с момента бегства Сергея, они заметут все следы. Так что Алекса все-таки наверняка ухлопают. А то и Барлицкого, если будет мешать. Или, если доктор им действительно так уж необходим, упрячут его куда-нибудь, где ни одна ФСБ не найдет.
Однако даже и это не самое худшее. Допустим даже, следствие докопается до истины. В конце концов, главные улики против этих  — они сами: достаточно простого медицинского обследования любого из них. И что дальше? Где гарантия, что все материалы об открытии, позволяющем многократно продлевать человеческую жизнь, не получат моментально гриф «Совершенно секретно», а сам Сергей попросту не исчезнет — в лучшем случае в психушку? Несомненно, в советские времена все бы именно так и было. Ну а кто сказал, что теперь будет иначе?
Так что идти надо ни в какую не в милицию и не в ФСБ, а к журналистам. После того, как информация разлетится по газетам и интернету, власти уже не посмеют скрыть правду. А если «эликсир жизни» действительно добывают в озере или на торфозаготовках, то Россия еще и получает возможность сказочно разбогатеть на его экспорте. Бессмертие
— или, скажем аккуратнее, возможность жить столетиями — это вам не какая-то вшивая нефть…
Да, но прежде надо, чтобы ему поверили. Те же самые журналисты. Кроме, конечно, желтой прессы, которая поверит охотно, но которую никто не примет всерьез. Нужны доказательства. Значит, вернуться в город и встретиться с Петькой все-таки придется. Правда, что это даст… ведь у него нет даже фотоаппарата…
Размышляя таким образом, Сергей дошел до конца оврага. Здесь разлилась большая зловонная лужа, мутная, в клочьях бело-желтой пены. Среди этой пены плавало нечто, что на один жуткий момент показалось Сергею обезображенным трупом младенца, но затем он понял, что это всего-навсего лысая кукла с оторванными руками. Он принялся карабкаться наверх.
Овраг действительно вывел его из города; из крутого склона торчали корни первых деревьев тайги. Цепляясь за них, Сергей выбрался на поверхность, бросил косой взгляд на залитый солнцем Игнатьев, представлявший отсюда картину почти идиллическую, и углубился в лес.
Часа через три блужданий он, наконец, вышел на грунтовку, которая некогда — подумать только, не прошло и трех суток! — вывела их на дорогу с мертвым грузовиком. К этому времени Сергей уже порядком устал
— еще бы, на машине расстояние казалось куда короче — так что грядущая перспектива отмахать пешком сотню-другую километров радовала его еще меньше, чем в начале пути. Комары тоже не прибавляли оптимизма. К тому же он успел убедиться, что летние туфли на липучках — не самая подходящая обувь для путешествий по тайге. Но, по крайней мере, теперь с каждым шагом Игнатьев оставался все дальше за спиной.
Грунтовка, впрочем, выглядела теперь иначе — там и сям в ямах стояли лужи, и под ногами чавкала грязь. «Дождь шел два дня назад, могло бы уже и подсохнуть», — с неудовольствием думал Сергей, останавливаясь перед очередной водной преградой; в конце концов он решился разуться и идти босиком, пока не выберется на дорогу посуше.
Вскоре грунтовка кончилась; лес раздался в стороны, впереди лежало открытое пространство, заросшее сочной зеленой травой. Сергей сделал несколько шагов в это зеленое море, подумав, что надо бы все-таки обуться — в траве могут водиться змеи; впрочем, легкие туфли — не бог весть какая от них защита. Однако под ногами попрежнему хлюпало, и между пальцами выдавливалась холодная вода. Сергей был городским жителем и не понял, что это значит. Если какое подозрение и шевельнулось в его душе, то воспоминание о том, что недавно они без особых проблем проехали здесь на машине, не дало ему развиться.
В следующий миг он по колено провалился в холодную вязкую грязь.
Сергей даже не слишком испугался; иногда отсутствие опыта делает даже бесстрашнее, чем наличие такового. Повернувшись через плечо, он бросил назад, на относительно сухое место, свои туфли, а затем быстро снял куртку, свернул ее и кинул ее туда же, не желая, чтобы вода и грязь добрались до содержимого карманов. Пока он это проделывал, он погрузился еще сантиметров на пятнадцать.
Он попытался развернуться назад. Это удалось ему лишь частично; он завалился на бок и почувствовал, как колыхнулась под ним трясина. Барахтаясь в густой черной грязи, Сергей с трудом перевернулся на живот. Теперь, кажется, он уже не погружался, но и вылезти из болота не мог. Пучки болотной травы, за которые он пытался цепляться, оставались у него в руках. Наконец ценой неимоверных усилий ему удалось дотянуться до относительно твердой почвы, но пальцы лишь без толку скребли грязь, не имея возможности зацепиться за что-то прочное.
Сергей позволил себе чуть-чуть передохнуть («спокойно, спокойно, я не тону»), а затем вытащил из-за пояса топор, вытянул руку и принялся ввинчивать его длинную рукоять в землю. Когда топорище ушло вглубь почти на всю длину, Коржухин крепко ухватился за оставшуюся между землей и обухом часть обеими руками и, держась за этот импровизированный якорь, изо всех сил потянул себя вперед. Топор накренился во влажной почве, но все же устоял. Болото с большой неохотой отпускало свою жертву, но все же Сергею удалось вылезти на сушу по пояс, а затем и вытащить ноги. Не рискуя уже подниматься, он дополз до дороги и уселся прямо в грязи, тяжело переводя дух и чувствуя запах тины и гнили.
Окончательно придя в себя, он перебрался на сухое место, разделся и разложил сушиться свою одежду. Она, конечно, нуждалась в основательной стирке, но мутные лужи для этого мало подходили. Когда Сергей вновь натянул штаны и рубашку, подсохшая грязь отваливалась с них кусками.
Теперь он был осторожнее в своих поисках дороги. Срубив и обтесав длинный крепкий сук, Коржухин изготовил шест для прощупывания пути. Эта разумная мера спасла его от дальнейших смертельно опасных грязевых ванн, но не принесла позитивных результатов. Дороги из Игнатьева не было, по крайней мере, на этом направлении; там, где еще недавно можно было проехать на машине, теперь простиралась гиблая топь.
Город, как видно, недаром получил свое первое название.
Сергей не сдавался до вечера, пытаясь отыскать путь в обход болот, но все его усилия оказались тщетны. В конце концов, когда солнце уже клонилось к закату, он обреченно побрел обратно в Игнатьев.
Он вновь подобрался к городу со стороны оврага. Уже почти стемнело, и спускаться в черный ров, подобный отверстой ране, было жутковато. Однако идти по верху он не решился, помня, что они  видят и ночью, хотя и хуже, чем днем.
Он миновал мостик, переброшенный к больнице, и пошел по дну оврага дальше — возле самой больницы вполне могла ждать засада («как-то там Алекс? Небось, весь извелся из-за того, что я не пришел…»). Наконец, замирая и прислушиваясь, он вылез наверх как раз в подходящем месте — на задворках улицы Жданова; отсюда огородами легко было пробраться к гостинице.
Когда он подошел к заброшенному зданию, тьма была уже полной, так что с трудом можно было различить, где чернота неосвещенных домов переходит в черноту безлунного неба. «Почему они все-таки не зажигают света? — подумал Сергей. — Ну ладно, эти  и так видят, а остальные? Электричество экономят? Прямо светомаскировка, как в войну…» Неожиданно его поразила новая мысль. А что, если и впрямь светомаскировка? Ночью с воздуха далеко видны огни поселений… Сергею представилось, как он приходит со своим рассказом — в милицию ли, в редакцию, и слышит в ответ удивленное: «Игнатьев? Но в этом районе нет такого города. Вот, взгляните на карту. Тайга и болота, и ничего больше. Пить надо меньше, гражданин!»
Осторожно переставляя ноги — споткнуться и загреметь в такой тьме ничего не стоило — Сергей прошел вдоль мертвой гостиницы; затем постоял на углу, вслушиваясь в звон ночных цикад, посмотрел на часы, нажав кнопку подсветки — было 22:38. Его электронные часы шли, несмотря на купание в болоте; то была надежная водонепроницаемая модель, купленная в период омского благополучия. Сергей повернулся и побрел в обратную сторону. Петьки нигде не было. Шагая вдоль заднего фасада уже в третий раз, Коржухин окончательно уверился, что мальчишка не придет — не то испугался в последний момент, не то, что гораздо хуже, попался в лапы этим . Или не смог незаметно улизнуть из дома. А то и просто надул доверчивого приезжего, чтобы посмотреть пистолет.
Но в этот момент со стороны гостиницы донесся негромкий короткий свист. Коржухин вздрогнул, хотя и ожидал чего-то подобного. Он повернулся к зданию, но различил лишь непроглядную черноту оконных проемов.
— Петька? — громко прошептал он.
Послышался шорох, и едва различимый мальчишеский силуэт спрыгнул с подоконника на землю.
— Я уж думал, ты не придешь, — тихо проворчал Петька, подходя. — Говорили, сбежал ты…
— Кто говорил? — насторожился Сергей.
— Кто надо, — буркнул Петька. — Ну, ты готов? Пошли.
— А чего ты сразу меня не окликнул?
— А вдруг ты хвост притащил? Но, вроде, все чисто.
— Меня ищут? — настаивал Коржухин.
— Не знаю. Наверное, ищут. Скоро сам все узнаешь.
— Куда мы идем? — спросил Сергей, которому последняя фраза показалась зловещей.
— В горком.
— Чего? А, ты хочешь сказать — в мэрию?
— Ну да.
— Погоди-погоди. И что мы там будем делать ночью?
— Смотреть и слушать.
— Стало быть, там они и… — Сергей вдруг подумал, что не нужно открывать мальчишке свою осведомленность — будет больше пользы от сравнения независимых версий Петьки и Лиды, и закончил нейтрально: — собираются по ночам?
— Иногда, — ответил мальчик и легко перемахнул через плетень, спрыгивая во двор какого-то дома. — Чего стоишь, лезь давай.
— А чего по улице не пройти?
— Дядя, ты тупой или притворяешься? Нехрен в Игнатьеве ночью по улицам гулять. Дворами пройдем.
— А дворами-то не опасно? — сомневался Сергей, перелезая, тем не менее, через плетень. — Вдруг хозяева не спят…
— Если и не спят, то не услышат, а если и услышат, побоятся нос высунуть, — безмятежно ответил Петька, топча в темноте чьи-то грядки.
— А ты, выходит, не боишься.
— Разведчики ничего не боятся.
— Разведчики? — Сергей вдруг вспомнил незадачливого Витьку, которому отказали в праве называться разведчиком, и догадался: — Это у вас типа тайного общества?
— Ну… — смутился Петька, вспомнивший, что тайное общество должно держаться в тайне. — Это мы с пацанами… ну типа как пионеры, только круче…
— Скауты, стало быть, — кивнул в темноте Сергей.
— Чего?! — Петька, похоже, обиделся.
— Скауты — по-английски как раз и значит «разведчики», — пояснил Коржухин.
— Не, ну ни хера себе язык у этих буржуев! — Петька аж повысил голос от возмущения, но спохватился и продолжил уже тихо: — То пидорами ругаются, то скотами. Ты че, дядя, нерусский? Вот и говори по-нашему.
— А в гостинице у вас штаб? — поинтересовался Сергей, перебираясь через очередной забор, и серьезно добавил: — Я никому не скажу.
— Да не, — разоткровенничался Петька, — просто новичок должен провести ночь в сорок третьем номере.
— И что, является дух последнего постояльца? — усмехнулся Коржухин.
— Новичкам всегда говорят, что является. Ходит по комнате, ищет чего-то… может, тот блокнот, что ты нашел, — ответил Петька. — Хотя врать не буду, сам не видел. Да ты не смейся! — сердито добавил он. — Думаешь, ничего такого не бывает, да? Вот посмотрим, что ты через пару часов скажешь!
«Версия о мертвецах, похоже, является общепринятой», — без удивления подумал Сергей. Петька меж тем, очевидно, решил, что имеет право на ответную откровенность:
— А в блокноте-то что?
— Да ничего почти. Чернила водой размыло. Пара фраз только уцелела
— мол, побывал этот мужик на кладбище и чего-то там не нашел.
— Угу, — отозвался Петька, однако от более подробных комментариев воздержался.
Наконец они добрались до последнего забора. Он был высотой метра два, но Петька знал место, где одна из широких досок висела на одном гвозде, и, отодвинув ее, можно было протиснуться в образовавшуюся щель. Сергей не без оснований подумал, что нижние гвозди из этой доски вытащили, должно быть, сами «разведчики»; возможно, дом принадлежал родителям одного из них. Петька приоткрыл лаз, но не спешил им воспользоваться.
— Смотри, — прошептал он.
Сергей присел на корточки и выглянул. Глаза его уже привыкли к темноте, так что он довольно быстро сориентировался и понял, что здание в полусотне метров от их укрытия — это мэрия, только, разумеется, видимая не со стороны площади, а сзади. Как и во всем городе, в окнах не было ни огонька.
— Там темно, — заметил Коржухин.
— Вообще им свет не сильно нужен, — подтвердил его догадку Петька,
— но лампу они обычно зажигают. Просто ее за шторами не видно.
— Ты там бывал уже?
— Стал бы я тебя на такое дело брать, если бы в первый раз шел!
— А они нас не засекут? — задал, наконец, Сергей наиболее беспокоивший его вопрос.
— Будешь вести себя тихо — не засекут. Знаешь, что делать, если чихать потянет? Задержать дыхание и пальцами нос зажать. И не дышать, пока не пройдет. Там пыльно, учти. Надеюсь, простуды у тебя нет, кашлять не будешь?
— Да нет вроде, — ответил Сергей, удивляясь обстоятельности малолетнего «разведчика».
— Если ссать хочешь — ссы сейчас, — дополнил тот свой инструктаж.
— Чтоб там уже не ерзать. Там лежать на пузе придется.
— Не, я в порядке, — сказал Сергей. — Ну что, пошли?
— Погоди. Они, может, не все собрались еще.
И действительно, через несколько минут в отдалении послышались торопливые шаги. Похоже, цокали женские каблуки. Их обладательница шла слишком далеко, чтобы разглядеть ее в этом мраке. Звук удалился в сторону мэрии и вскоре стих. Сергей уже знал, что дверь в мэрии открывается без скрипа и закрывается без хлопка.
— Почему они собираются по ночам? — спросил он Петьку.
— Традиция, — ответил тот. — Повелось еще с тех времен, когда в городе про них ничего не знали.
— Но теперь знают?
— Теперь знают. Но они ужасно не любят менять заведенные порядки. Было бы тебе столько же, сколько им, ты бы тоже не любил.
Петька даже не заметил, что нарушил свой принцип — не говорить ничего конкретного о сущности этих , пока Сергей сам не убедится, однако Коржухин не стал ловить его на слове: оговорки даже более информативны, чем сознательно выстроенные объяснения. «Да, — подумал Сергей, — делать секреты из того, что всем известно — это действительно давняя советская традиция.»
Они прождали еще минут двадцать, но больше никто не появился.
— Ладно, пошли, — скомандовал Петька и полез в дыру.
Стараясь ступать неслышно, но быстро, они подошли к мэрии сзади. Сергей все гадал, каким образом они проникнут внутрь незамеченными — неужели эти  настолько распоясались за десятилетия своей власти, что даже не выставляют охрану? вряд ли, это совсем не в духе советских руководителей — и как спрячутся внутри, но для Петьки, похоже, все это были тривиальные задачи. Чуть покопавшись у двери черного хода, он открыл ее. Дверь, в отличие от парадной, скрипнула.
— Ты прирожденный взломщик, — шепотом восхитился Сергей.
Петьке, вероятно, приятно было это слышать, однако честность взяла верх:
— У меня ключ есть.
— Откуда? — изумился Коржухин.
— От верблюда. Да не боись, никуда я тебя не заманиваю! Если б я был заодно с ними, тебя бы уже десять раз сцапали. Пошли, только тихо. Тут лестница, нам на самый верх.
В полной темноте они поднимались по ступенькам. Один раз под ногой Сергея что-то шваркнуло — похоже, осколок кирпича; должно быть, этой лестницей давно уже никто не пользовался. «Тихо ты!» — зло зашипел Петька. Сергей считал пролеты; они поднялись на третий этаж и двигались выше. Снова скрипнула дверь; они вступили на чердак.
— Петька, ты где? — шепотом позвал Сергей, тщетно всматриваясь в абсолютный мрак.
— Тут я, — мальчишеская ладонь взяла его за запястье, и Коржухин рад был убедиться, что ладонь эта теплая. В свою очередь, и пальцы мальчика как бы случайно задержались на его вене, нащупывая пульс. — Погоди, сейчас я спичку зажгу.
— У меня фонарик есть.
— Ладно, давай сюда.
Луч фонарика скользнул по покрытому многолетней пылью полу, осветил какие-то ящики, поверх которых брошена была телогрейка, выхватил стоявшие у стены заросшие грязью фанерные транспаранты (Сергей успел различить надпись на верхнем — «КОСМОПОЛИТОВ-ПРЕДАТЕЛЕЙ К ОТВЕТУ!»), затем мазнул по потолку, обозначив низкую деревянную балку (Сергей понял, где надо пригнуть голову) и снова погас; как видно, Петька не хотел, чтобы кто-нибудь заметил свет в чердачном окне. Второй раз он зажег фонарик, когда Сергей в потемках добрался до противоположной стены, умудрившись не налететь ни на ящики, ни на транспаранты. На сей раз луч уперся в какую-то решетчатую металлическую заслонку; Петька снял ее и отставил в сторону, открыв большую прямоугольную дыру.
— Лезь за мной, — скомандовал он, скрываясь в дыре.
— Что это? — спросил Сергей, просовывая голову следом. Мальчишка уже погасил фонарик, и опять стало темно.
— Темные вы там, в своей Москве, — донесся его шепот. — Вентиляция это.
Некоторое время они ползли на четвереньках внутри квадратной в сечении трубы, в полной темноте; но вот впереди забрезжил слабый свет. Петька остановился, и Сергей наткнулся на него.
— Там кабинет Первого, — прошептал мальчик. — Они там. Ползи теперь очень осторожно, чтоб ни шороха.
И они двинулись вперед очень медленно и аккуратно. Сергей уже видел, что свет проникает в трубу через отверстия вентиляционной решетки; слышал он и голоса, но пока не мог разобрать слов.
Петька прополз над решеткой и остановился по другую ее сторону; развернувшись головой к Сергею, он лег на живот. Коржухин преодолел оставшийся метр и тоже улегся, не без опаски приблизив лицо к решетке.
Опасался он, впрочем, зря: до пола было метра четыре, так что снизу вряд ли кто мог его заметить. Ему же с этого необычного ракурса видна была довольно большая часть комнтаты.
Как раз в тот момет, когда он занял свою наблюдательную позицию, закрылась дверь — очевидно, кто-то покинул собрание; осталось двенадцать человек, сидевших вокруг Т-образного стола. «Кажется, членов Политбюро тоже было двенадцать», — подумалось Коржухину. Некоторых лиц он не видел, только макушки (по большей части лысые или седые) и затылки. Но во главе, несомненно, сидел Дробышев, по правую руку от него — Березин, по левую — Зверев. На столе перед ними горела одинокая коричневая лампа; за пределом отбрасываемого ею круга в помещении царил полумрак. Атмосфера напоминала заседание партячейки 20-х — 30-х годов — по крайней мере, какими их изображают в кино; разве что в воздухе не вился сизый папиросный дым, за что Сергей возблагодарил судьбу. Взгляд его скользнул дальше, на стену за спиной Дробышева. Исчезнувший накануне портрет был теперь на месте; как и ожидал Сергей, это был портрет Ленина. В этом тусклом освещении Коржухину впервые пришла мысль, что Ленин ужасно похож на черта — не на тонкого и ироничного интеллектуала Мефистофеля, а на кого-нибудь попроще, из второго звена; достаточно лишь приставить к лысой голове рожки, чтобы сходство стало бесспорным. А если еще вспомнить, что пятиконечная звезда, она же пентаграмма — древний каббалистический символ, используемый, согласно легендам, для вызова и укрощения демонов…
От этих нематериалистических размышлений его отвлек голос Дробышева:
— Плохо, товарищи. Одного вы все-таки спугнули и упустили.
— Да никуда он не денется, Егор Михалыч, — ответил незнакомый Коржухину хриплый голос. — Побегает по лесам и обратно притащится, впервой, что ли? В лагерях такое сколько раз было. Они ж к нам только потому прорвались, что дождей месяц не было. А теперь — или в болоте утонет, или завтра же назад приползет.
— Это еще бабушка надвое сказала, товарищ Губин, — возразила женщина с голосом школьной директрисы. — Может быть, он до сих пор скрывается в городе. (Сергей вздрогнул и рефлекторно отпрянул от решетки.) Мы не можем исключать помощи ему со стороны враждебного элемента.
— Сразу надо было их брать, — зло сказал Березин, — сразу! Говорил же я вам…
— Сначала надо выяснить, кто они такие, — возразил Дробышев не в первый, вероятно, раз. — Вдруг их и правда из Москвы прислали?
— Вот бы заодно и выяснили, — гнул свое Березин.
— Ты, Володенька, свои НКВДшные привычки брось, — брюзгливо ответил Дробышев. — Знаем мы, как ты выясняешь… Что прикажешь с ними делать после твоего выяснения?
— Мало ли, что с людьми в тайге случиться может, — философски изрек Березин. — Даже с сотрудниками органов. Машина в болоте увязла. Или с моста свалилась… А пока новых пришлют, мы бы уже подготовились. Да и никакие они не чекисты. У них на роже написано, что фраера.
— Рожа — это не документ… — проворчал кто-то у противоположного конца ствола.
Березин устремил на говорившего немигающий взгляд, и тот запнулся.
— Я в органах с одна тысяча девятьсот двадцать первого года, — холодно проинформировал капитан. — Когда я своего первого в расход вывел, вас еще в проекте не было. Я человека насквозь вижу.
— Ладно, товарищи, не ссорьтесь, — примирительно произнес Дробышев. — Значит, как только он объявится, Сермяга берет его за незаконное ношение оружия. («Витька, брехло позорное!» — зло прошептал Петька.) А там уж либо он нам предъявляет корочки, либо — работаем по обычной схеме. А то Кузьма Емельяныч заждался, да и другие уже в очереди стоят.
— Вот именно, в очереди, — недовольно сказал рябой субъект, похожий на киношного Шарикова. — Нам уже давно тесно в Игнатьеве. Когда мы, наконец, выйдем во внешний мир?
— Ставить этот вопрос сейчас несвоевременно, — поморщился Дробышев.
— Правильный вопрос, товарищ Дробышев, — спокойно произнес Березин, вполоборота глядя на градоначальника. — Правильный.
Сергей понял, что это открытый вызов. И уж тем более понимал это Дробышев, однако прямо одернуть нарушителя субординации не решился.
— Ну вы же понимаете, товарищи, какая сейчас обстановка в стране,
— раздраженно напомнил он.
— А по-моему, — гнул свое Березин, — обстановка сейчас как раз подходящая. Народ устал от либеральной трескотни. Мы не должны недооценивать наш народ.
— Да при чем тут народ! — не выдержал Дробышев. — Мы не на митинге. Я хотел бы напомнить страдающим головокружением от успехов, что во внешнем мире мы — никто. Нас там просто сожрут.
— Меня же здесь не сожрали, — улыбнулся змеиной улыбкой Березин.
— Потому что, Володя, оттуда ты бежал сюда, — парировал Дробышев.
— Тогда я был один, — не смутился Березин. — И времена были другие. Порядок был.
— Нам пришлось бы все начинать с нуля!
— Ничего, времени у нас достаточно, — ответил Березин, и за столом послышались смешки. — И рано или поздно все равно придется. После того, как наш уважаемый Егор Михалыч напринимал столько новых членов, на одного нашего приходится всего двадцать человек. И они не могут не понимать, насколько возросли для каждого из них шансы стать донорами. И то, что мы не можем и не будем до бесконечности расширять наши ряды, они тоже понимают. Наша власть здесь всегда держалась на надежде и страхе. Но надежда тает, а страх растет. Пока еще страх парализует волю к сопротивлению, но придет время — и он обернется своей противоположностью, мужеством отчаяния. Тогда нас просто сметут. Кроме того, пока у нас еще сохраняются кое-какие связи в области, и мы должны их использовать. Когда те, с кем мы контактировали в семидесятые, окончательно сойдут со сцены, начинать будет сложнее.
— Ладно, товарищи, ладно, — примирительно поднял ладони над столом Дробышев, — сегодня мы собрались здесь не за этим. Сейчас нам надо разобраться с приезжими…
— Как только мы с ними разберемся, мы должны предпринять реальные шаги по выходу во внешний мир, — перебил Березин. — Предлагаю голосовать. Перспективный план у меня уже подготовлен.
— Больно крут ты стал, Володенька, — Дробышев с ненавистью поглядел на него.
— Всегда был, Егор Михайлович, — с улыбочкой ответил тот. — А что вы так волнуетесь? Ведь это не голосование о ваших перевыборах.
Дробышев обвел тяжелым взглядом остальных, хотя уже понимал, что чекист не решился бы на открытый демарш, не выяснив их настроений. Двое или трое предпочли не встречаться глазами с первым секретарем; были и те, что смотрели с наглым вызовом.
— Хорошо, — сдался он, — ставится на голосование вопрос о рассмотрении перспективного плана товарища Березина…
— О принятии  плана, Егор Михалыч, — ласково перебил капитан. — Зачем нам разводить лишнюю волокиту? Товарищи, в основном, с планом уже знакомы. А детали доведем позже, в рабочем порядке…
— Вопрос о принятии плана товарища Березина, — бесцветным голосом согласился Дробышев. — Кто за?
Березин поднял руку первым, почти одновременно с ним — еще трое, сидевшие рядом друг с другом (включая «Шарикова»). Еще две руки поднялись с другой стороны стола. Тут, однако, возникла некоторая пауза; некоторые, уже готовые было поднять руку, замешкались под тяжелым дробышевским взглядом. Березин удивленно приподнял брови, отчего его лицо обрело вдруг комично-обиженное выражение.
И в этот момент руку медленно поднял Кузьма Емельяныч.
Дробышев, заметив это краем глаза, повернулся к нему. «И ты, Брут!» — говорил взгляд первого секретаря. Но дело было сделано. Остальные, убедившись, на чьей стороне перевес, поспешно поднимали руки.
Сергей смотрел на совершающийся на его глазах переворот и думал, что, в принципе, отсюда он мог бы их всех перестрелять. Если бы, конечно, в обойме было не три патрона. Тремя он мог бы уложить Березина, Дробышева и Зверева (если, конечно, попадет, что не факт), но остальные вряд ли дадут ему уйти. А героически жертвовать собой он не собирался.
И в этот момент, когда в полной тишине поднимались последние руки, и Дробышев уже открывал рот, чтобы обреченно задать формальный вопрос «кто против?» — часы Сергея издали короткий электронный писк, возвещая о наступлении полуночи.
— Что это? — насторожился Березин.
— Может, мыши, — ответил похожий на Шарикова. — Проклятые твари! — добавил он с ненавистью, глядя на свою правую руку, на которой не хватало двух пальцев.
— Какие, на хер, мыши, — подал голос Кузьма Емельяныч, тяжело поднимаясь с места. Голос его звучал глухо, как из могилы.
Сергей замер, ни жив, ни мертв. Все, что он мог сделать — приподняться на локтях, отстраняя лицо от решетки; если бы он попытался уползти, его бы услышали. Того же мнения был и Петька, строивший ему страшные глаза.
Зверев сделал несколько шагов в направлении вентиляционной решетки, глядя вверх. Еще двое тоже поднялись со своих мест и принялись рассматривать потолок.
— Зажгите полный свет! — велел Березин.
Кто-то шагнул в сторону, пропадая из сузившегося поля зрения Сергея, и затем ярко вспыхнула люстра. И в этом ярком свете Коржухин, наконец, отчетливо увидел их лица.
Некоторые из них выглядели вполне обычно, так же, как днем. Но лица других явно не были лицами живых людей. Бледная, без кровинки, какого-то даже синеватого оттенка кожа, сиреневые губы, заострившиеся скулы… На лицах некоторых явственно проступали трупные пятна; особенно хорошо таковые были заметны на лбу и щеках Кузьмы Емельяныча, кожу которого, вдобавок, покрывал тонкий налет плесени. И поверх этого ужаса у многих сохранялись полосы нормальной розовой кожи.
«Это не кожа, — понял Сергей, — это остатки грима. Днем они гримируются. А здесь все свои, и стесняться нечего. Хотя, наверное, они все же не зря обычно заседают в полумраке — все-таки их представления об эстетике сформировались тогда, когда они были живыми среди живых…»
Кузьма Емельяныч сделал еще несколько шагов, поднимая к вентиляции свое жуткое лицо несвежего трупа. Сергею казалось, будто этот… это… смотрит ему прямо в глаза. Словно подтверждая его догадку, Зверев подмигнул ему.
Но в следующий момент Сергей, сердце которого колотилось уже с какой-то ультразвуковой частотой, понял, что монстр не видит его. Это было вовсе не подмигивание; Кузьма Емельяныч попросту моргал левым глазом, словно туда попала соринка. Наверное, так оно и было, ибо он снял очки и потянулся к глазу левой рукой, собираясь, вероятно, его потереть.
Но прежде, чем он успел это сделать, Сергей увидел нечто более кошмарное, чем все, что ему доводилось видеть до этого. Глаз Кузьмы Емельяныча большой белой студенистой каплей вывалился из глазницы, дрябло дрогнул на щеке и шлепнулся в подставленную вовремя руку. В ярком свете люстры Сергей отчетливо увидел внутри пустой глазницы мокрый волосяной ком, в котором шевелились черви. Коржухину даже показалось, что он чувствует трупное зловоние, хотя, возможно, это была всего лишь игра воображения.
Это продолжалось какое-то мгновение; затем Зверев наклонил голову и закрыл рукой с глазом глазницу. Двое стоявших на ногах устремились к нему.
Сергей порывисто выдохнул, осознав, что перед этим он не дышал. В тот же миг Петька ткнул его кулаком в плечо и, когда Коржухин поднял на него глаза, показал жестом — мол, ползти надо. Сергей, не пытаясь развернуться в узкой трубе, задом наперед пополз обратно.
Должно быть, ему все же удалось сделать это достаточно бесшумно, пока те, внизу, были отвлечены происшествием со Зверевым. Он еще слышал в отдалении их голоса (уже не различая слов), когда Петька сказал вполголоса: «Теперь жми быстрее, как можешь!» Сергей послушно заработал руками и ногами, уже меньше заботясь о тишине.
Через пару минут они выбрались из квадратного отверстия на чердаке и устремились к двери. На сей раз Петька не зажигал фонарик, и Сергей все-таки треснулся головой о балку. Шипя сквозь стиснутые зубы, он выскочил вслед за опередившим его мальчишкой на лестницу и, хватаясь за перила, побежал в темноте вниз, надеясь, что к шишке на лбу сейчас не прибавятся переломанные конечности.
Они выбежали на улицу.
— Ну, удружил, твою мать! — ругался Петька, закрывая дверь черного хода. — Ты бы еще с пожарным колоколом туда лез! Чего стоишь, беги туда! — он махнул рукой в сторону забора, за которым они прятались перед экспедицией в мэрию.
— А ты?
— Запру дверь и догоню!
Сергей не заставил себя упрашивать и припустил со всех ног. Добежав до забора, он сначала не мог найти нужную доску, но вот, наконец, одна из них поддалась, и Коржухин протиснулся в щель.
Оказавшись внутри в относительной безопасности, он вновь чуть отодвинул доску и посмотрел, как там Петька. Мальчишка бежал по направлению к нему; ему оставалось метров пятнадцать. Но в этот момент слева и справа от здания мэрии показались какие-то фигуры, выскочившие, очевидно, через главный вход; они, конечно же, увидели и услышали бегущего, и устремились в погоню. Петька, подбегая к забору, глянул через плечо и тоже заметил преследователей. Не снижая скорости, он пробежал мимо укрытия Коржухина и умчался дальше в темноту улицы, уводя погоню за собой.
К тому моменту, как Сергей отдышался, он уже почти убедил себя, что вывалившийся глаз ему померещился. «Ага, как и муха из ноздри продавщицы, — тут же ответил он себе. — Впрочем, а почему нет? Ну, допустим, у Зверева действительно выпал глаз — стеклянный. Да, наверняка так и было. Недаром он так странно косил, еще когда мы видели его в мэрии. А все остальное — это уже мое воображение. Я видел это какую-то секунду, да я просто не мог разглядеть все эти подробности! А лица… ну что ж, что лица. Если у них радикально изменился метаболизм, вполне мог поменяться и цвет кожи, и пигментация. Что значит какая-то внешность по сравнению с возможностью жить столетиями!»
Затем его мысли обрели более практическое направление. «Теперь ситуация изменилась. Если они поймают мальчишку, он, конечно, расколется. Впрочем, даже если и не поймают, они нашу судьбу уже решили. Алекса надо спасать, они и в больнице до него доберутся. И рвать когти из города этой же ночью.» Тут же он понял и как именно это сделать, несмотря на ногу Алекса — надо угнать «КАМАЗ». Конечно, это рискованно, грузовик могут охранять, но это единственный шанс. Правда, пятнадцать лет назад кто-то уже пытался проделать то же самое — не очередной ли приезжий? Тогда Сермяга убил его. Но тогда оружие было только у одной из сторон.
Сергей прикинул последовательность действий. От больницы до управления, где стоит грузовик, пешком по улицам достаточно далеко (особенно для человека со сломанной ногой) и, судя по словам Петьки, опасно (а уж теперь-то, когда поднялся переполох — опасно втройне). Коротким же путем Алексу не добраться — лазить через заборы он сейчас не может. С другой стороны, если угнать машину сейчас и приехать в больницу прямо на ней (заодно и ворота можно снести, если будут закрыты) — это, конечно, здорово, но ему придется выйти из машины, чтобы сходить за приятелем; даже если считать больницу дружественной территорией, это — в условиях начавшейся открытой войны — слишком большой риск. А ведь доктор доктором, но в больнице есть еще и сестры из этих …
В конце концов Сергей выбрал промежуточный вариант. Сходить пешком за Алексом, вытащить его из больницы и спрятать где-нибудь поблизости, а затем приехать за ним на машине — так, чтобы он мог вскочить практически на ходу.
Посещала, конечно, Коржухина и другая мысль: плюнуть на Алекса, угонять грузовик и уматывать. Но если днем он собирался бежать в одиночку, полагая, что у Алекса есть хоть какие-то шансы на спасение, то сейчас он был уверен, что таких шансов нет, и решил, что не может бросить товарища. «Победа сил добра над силами разума, — усмехнулся Сергей. — Ладно, поиграем в героев еще немного.»
Приняв это решение, он заторопился: эти  могли нагрянуть в больницу в ближайшее время. Но Сергей рассчитал, что напрямую через плетни и огороды они не полезут, а по улицам будут добираться дольше. Если же они воспользуются машиной, то он услышит шум мотора.
Естественно, он не слишком хорошо запомнил путь, по которому пробирался в темноте следом за Петькой, так что в результате отклонился от курса; окончательно он убедился в этом, когда ему пришлось перелезать через незнакомый сетчатый забор, и он порвал штаны о проволоку. Но в конечном счете его ошибка оказалась даже к лучшему: он выбрался не к гостинице, а прямо на улицу Жданова, уже не так далеко от больницы.
Старательно оглядевшись по сторонам — хотя, конечно, в такой темноте толку от этого было мало — он в несколько перебежек, в промежутках между ними прижимаясь к забору и прислушиваясь, добрался до ограды больницы. Он попытался было ткнуться в ту калитку, через которую проходил накануне, но она оказалась заперта, как и калитка возле ворот, не говоря уж о самих воротах. Сергей двинулся дальше направо, надеясь отыскать еще один вход; в конце концов, если комуто потребуется врачебная помощь ночью, должен он иметь возможность попасть внутрь?
И третья калитка действительно отыскалась — уже за углом. Сергей уже собирался потянуть ее на себя, как вдруг услышал приближающиеся с той стороны шаги. Цокали чьи-то каблучки. Коржухин отпрянул, выхватывая пистолет и наставляя его на калитку.
«Бум!» — ударило что-то в металлическую дверь изнутри, и она открылась. В тот же миг Сергей понял, что цокали вовсе не каблучки, а копыта. С территории больницы вышел старый тощий козел с обломанным рогом.
— Ффу-ты, напугал, черт, — с облегчением выдохнул Сергей и в тот же момент вспомнил, что именно черта нередко изображали в образе козла. Тут же, разумеется, Коржухин выругал себя за очередные нематериалистические мысли. Козел меж тем окинул его равнодушным взглядом и спокойно потрусил мимо.
Не опуская пистолета, Сергей осторожно заглянул в открывшийся темный проем. Что, если за животным последует кто-нибудь еще, например, его хозяин? Но, похоже, поблизости никого не было. Сергей вошел внутрь и двинулся через больничный парк, казавшийся в этот полуночный час настоящим дремучим лесом.
«Однако, что козлу делать на территории больницы, да еще ночью? — недоумевал он, шагая по направлению к неосвещенному зданию. -Случайно забрел днем и только сейчас нашел выход? Все может быть, конечно…»
Дверь правого флигеля оказалась запертой. Идти через главный вход («интересно, неужели и там нет света?») ему не хотелось, так что он всунул в щель топор и попробовал отжать язычок замка. С четвертой или пятой попытки ему это удалось.
Внутри было темно. Сергей с неудовольствием вспомнил, что его фонарик остался у Петьки; впрочем, пожалуй, тут бы он не осмелился его включить, не зная расклад сил внутри больницы. Практически ощупью (не выпуская, однако, пистолета из рук), он двинулся к лестнице, по которой так резво сбегал вниз накануне.
Лестница тоже была погружена во мрак. Все-таки, что ни говори, странная это была больница. Хотя в Игнатьеве ему уже довелось видеть и более странные вещи. Отгоняя мысль о возможности наткнуться в темноте на бредущую в морг бабу Надю, он добрался до площадки второго этажа. И здесь, наконец, увидел свет.
Свет, проникавший сквозь матовое стекло двери, исходил, по всей видимости, из лампы на столе дежурной медсестры. Сергей остановился, не зная, что делать дальше. Разглядеть стол отсюда не было никакой возможности. На месте ли сестра? Если да, то та ли это самая, что пила спирт из чашки — то есть одна из этих ? Или сегодня дежурство у другой? Даже если и так, как она на него прореагирует?
В конце концов, понимая, что стоянием на площадке проблему не решить, Сергей осторожно приоткрыл дверь, в каждый миг ожидая предательского скрипа. Но дверь не скрипнула. Он осторожно заглянул в щель.
Сестра была на месте и сидела за своим столом. Впрочем, «сидела» — не совсем удачный термин. Скорее, полулежала, откинувшись на спинку жесткого стула. Обе руки свисали вниз, голова была запрокинута назад, рот открыт. Ноги в туфлях, носками врозь, торчали из-под стола.
В общем, это совсем не походило на позу спящего человека. Скорее, человека убитого.
Некоторое время Сергей смотрел на это, не решаясь двинуться дальше. Картина оставалась неизменной, как фотография. Было так тихо, что Сергей слышал частые удары собственного сердца.
Наконец он приоткрыл дверь еще шире и шагнул внутрь, быстро обведя окрестности стволом пистолета, словно голливудский полицейский. Коридор был пуст; никакой коварный убийца не таился в засаде. Коржухин, стараясь ступать неслышно, сделал пару шагов по направлению к сестре. Две мысли мелькнули в его сознании одновременно: «Это не та, что спускалась в подвал „Ее глаза открыты!“ за бабой Надей; прежде я ее не видел.»
Глаза, уставленные в потолок, были не только открыты, но и почти закатились, так что виднелось не больше трети глазных яблок. Грудь под халатом оставалась неподвижной. В общем, не было сомнений, что Сергей смотрит на труп — хотя никаких следов насилия не было видно.
Он сделал еще один нерешительный шаг к столу. Щупать у сестры пульс ему не хотелось, но, может, достать из ящика зеркало и проверить дыхание? Он уже почти решился на это, как вдруг из открытого рта сестры вылез большой, сантиметра три, рыжий таракан, сбежал по подбородку и упал на белый халат. Сергея чуть не стошнило.
Он отвернулся от стола и поспешил к палате Алекса, боясь, что уже опоздал. Когда он уже подходил к нужной двери, позади вдруг раздался негромкий хлопок, и свет погас. Сергей вздрогнул, как от выстрела, и сам едва не нажал спусковой крючок «браунинга», но затем понял, что, по всей видимости, просто перегорела лампочка. К счастью, он успел запомнить, какая по счету дверь ему нужна, и сумел отыскать ее в темноте.
В палате, разумеется, тоже не было света. «Алекс», — шепотом позвал Коржухин, но не получил ответа. «Алекс!» — повторил он громче, однако с тем же результатом.
Полный самых дурных предчувствий, Сергей выудил из кармана зажигалку (искать выключатель на стене он не решился) и чиркнул колесиком. В неровном и тусклом свете желтого огонька он увидел кровать и тело на ней, с головой накрытое простыней.
Коржухин шагнул к кровати и обреченным движением отдернул простыню с лица лежащего. Последняя надежда на то, что он ошибся палатой и это не Алекс, развеялась. Лицо хичхайкера с закрытыми глазами хранило печать смертного покоя.
Но в тот момент, когда Сергей уже собирался вновь задернуть простыню, веки мертвеца вдруг затрепетали, и он открыл глаза.
— Кто здесь? — спросил Алекс хриплым со сна голосом. — Фу, Серега, ты, что ли? Напугал.
— Алекс, живой? Ну-ка дай-ка я у тебя пульс пощупаю.
— Где это ты видел говорящих покойников? — хмыкнул хичхайкер.
— Недалеко отсюда, — серьезно ответил Сергей, отпуская его запястье. — Зачем ты с головой накрылся?
— Да комары, блин! Вроде и окно закрыто… откуда только берутся.
— Угу. Комары. Тут еще и тараканы есть. Короче, уматывать надо. Одевайся скорей, пока у меня в зажигалке бензин не кончился.
— Вааау, — зевнул Алекс, выбираясь из-под простыни. — Действительно, что-что, а спится здесь замечательно.
— Как твоя нога? — осведомился Сергей, пока его приятель одевался.
— Лучше. Уже намного.
— Что-то быстро для перелома… Ладно, нам это только на руку.
— Ты узнал, что здесь творится?
— В основном да. Потом расскажу, сначала выберемся отсюда. Они могут нагрянуть в любую минуту.
— А доктор нас не защитит? — спросил Алекс, который явно не горел желанием выбираться ночью во враждебный город.
— Думаю, утром, когда он придет на работу, его просто поставят перед фактом. Но мы должны сделать так, чтобы утром быть уже далеко от Игнатьева. Идем, только тихо.
Они вышли в коридор; Алекс прихрамывал, но мог уже идти сам. Он начал было выражать удивление отсутствием света, но Сергей шикнул на него. Когда они пробирались по стенке в полной тьме мимо стола медсестры, Коржухин не мог отделаться от чувства, что сейчас его схватят за горло ледяные пальцы покойницы. Алексу было проще — он попросту ничего не видел и не знал.
Но никто их не схватил, и они благополучно выскользнули на лестницу. Однако, едва они успели спуститься на несколько ступенек, до них донесся явственный звук отодвигаемого стула. Сергей прижал палец к губам Алекса. Крадучись, они спустились до следующей площадки. Наверху послышался стук каблуков — но не следом за ними, а вдаль по коридору.
«Неужели она просто встала и пошла?» — думал Сергей. Он, конечно, помнил, что она может быть из этих  — но доселе все, кого здесь называют покойниками, ничем покойников не напоминали, кроме разве что лиц без грима («и вытекший глаз, Сергей, не забывай про вытекший глаз») — кстати, лицо у медсестры было вполне человеческое. «Но много ли ты знаешь об их новой физиологии? — напомнил он себе. — Весьма вероятно, что они тоже нуждаются во сне. И выглядит их сон именно так.»
— Ну давай, рассказывай, — потребовал Алекс, когда они очутились в парке.
— Я понимаю, что в это трудно поверить, — начал Сергей, — я и сам верю с трудом. Они не уголовники, ну, в смысле, не просто. Они… ну, что-то вроде мутантов.
Алекса это, похоже, не удивило. Он лишь спросил:
— Все?
— Нет, их около сотни из двух тысяч игнатьевцев. Верхушка и их прихлебатели… — и он начал рассказывать, что ему стало известно за это время, как вдруг до их слуха донесся протяжный металлический скрип. Приятели замерли.
— Это главные ворота, — понял Сергей. — Они уже здесь. Бежим к калитке! И учти, они видят в темноте!
Они свернули с аллеи и, прячась за деревьями, поспешили к калитке, через которую проник сюда Сергей. Бежать Алекс еще не мог, но перемещался, подволакивая ногу, довольно быстро.
До калитки они добрались, судя по всему, незамеченными; Сергей выглянул наружу, затем сделал знак Алексу. Они находились слева от больницы, если стоять спиной к фасаду; чтобы выйти на улицу Жданова, им следовало пройти вперед и завернуть за угол. Однако улица Жданова, похоже, была для них сейчас малоподходящим местом. Сергей выглянул из-за угла, опустившись на колени (так, что его голова оказалась у земли), и убедился, что эти  прибыли не на машине, но и не пешком: в едва различимом силуэте перед главными воротами он опознал лошадь, запряженную в телегу. Лошадь протяжно фыркнула. Кажется, человеческие фигуры там тоже были, хотя на таком расстоянии в темноте он не мог сказать наверняка.
Так что они вернулись назад, прошли вдоль оврага и оказались на задворках улицы Жданова. Сергей обрисовал Алексу план ближайших действий, и хичхайкер ответил, что, пожалуй, сможет перебираться через невысокие заборы; должно быть, ему очень не хотелось оставаться здесь в одиночестве. В свою очередь, и Сергею не хотелось возвращаться сюда на машине — он прекрасно понимал, что шум мотора далеко разнесется в ночной тишине, и после этого потеря темпа из-за петляния по местным закоулкам может обойтись очень дорого. Так что, не будучи вполне уверен в физических способностях Алекса, он все же повел его тем же — или почти тем же — маршрутом, которым перед этим Петька вел его самого, попутно продолжая шепотом свой рассказ.
Конечно, из-за ноги Алекса они двигались медленней, но все же совместными усилиями преодолели препятствия. В одном месте Сергею пришлось проделывать дыру в высоком заборе, вклинивая топор между досками и используя его, как рычаг. Это было, конечно, скверно — трудно было оставить более ясный след. Уже неподалеку от цели, пробираясь через очередной двор, они услышали, как снаружи кто-то проскакал на лошади. «Лошади вроде тоже не любят покойников? — подумал Сергей. — Хотя, наверное, их можно приучить… И вообще, никакие это не покойники!»
— Знаешь, — сказал вдруг Алекс, — по-моему, они и в самом деле мертвецы.
— Ужастиков обсмотрелся? — фыркнул Сергей. — Ты в техническом вузе учишься или в семинарии?
— Именно что в вузе, — серьезно ответил Алекс. — Органическую химию у нас там серьезно преподают. И я тебе так скажу — времена случайных наколеночных открытий прошли. Если бы «эликсир жизни» можно было сбацать вот так просто, где-то в глухой тайге, без приличной лаборатории — его бы уже давно сбацали. Да и какой, на фиг, эликсир жизни, от которого трупные пятна образуются…
— Локальные изменения пигментации, — возразил Сергей.
— Угу, вам, идейным материалистам, лишь бы термин понаучней придумать. Как придумали — считаете, что явление объяснили. И, кстати, глаз у Зверева не стеклянный. Я помню, как он нас осматривал. Левый зрачок тоже двигался, хотя и косил.
— Ну-ну. Увидишь кого-нибудь из этих  — попробуй его перекрестить. А я так полагаю, что пистолет — оно надежнее.
Они форсировали еще один плетень.
— Блин, вот ведь совки проклятые, — воскликнул шепотом Сергей. — Подумать только, люди уже полвека могли бы быть бессмертными! Ну или очень долгоживущими…
— Ты что, всерьез хочешь такого  бессмертия? — удивился Алекс.
— Какого «такого»? Личность сохраняется, а все остальное не имеет значения. («Ага, проснуться и обнаружить у себя во рту таракана или муху… Да ну, ерунда какая, предрассудки это все!»)
— Ну да, водки вовремя не выпьешь и сгниешь заживо… или замертво…
— Водку наверняка можно заменить.
— Да и потом… ты не думаешь, что за это придется платить?
— Если уж они здесь, в кустарных условиях, наладили производство эликсира, то при массовом производстве он будет по карману любому.
— Я не про деньги. Я про то, что если нежить в самом деле существует, то, видимо, правда и то, что становящийся нежитью расплачивается своей бессмертной душой.
— Да ну тебя с твоим стебом.
— Я серьезно.
Сергей окинул его презрительным взглядом:
— Не, ты точно опоздал родиться лет на пятьсот. Я уж не говорю, что все эти разговоры про нежить и мертвецов — чушь собачья. Но ты хоть формальную логику примени. Чтобы расплатиться душой, надо, чтобы она сначала от тела отлетела. А если она так навсегда в теле и остается, о какой расплате речь? Или ты сейчас про Страшный Суд втюхивать будешь? И вообще, это тривиальная логическая ошибка — если бы даже нежить и существовала, из этого совершенно не следует, что всякие байки про нее истинны. Политики вон существуют, а что, все, что про них пишут — правда? Ладно, пришли вроде как.
Им оставался самый опасный участок пути — пересечь открытое пространство за мэрией и подобраться к управлению. Некоторое время, как и в прошлый раз, Сергей наблюдал из укрытия за обстановкой, затем, уверившись, что все тихо, побежал вперед, сжимая потной ладонью рукоять «браунинга». Алекс торопливо хромал следом. «Хороши же мы будем, если машины там не окажется!» — думал Коржухин, вглядываясь в темноту.
Но «КАМАЗ» стоял там же, где они видели его в прошлый раз. Никакой охраны (по которой Сергей уже готов был открыть огонь) поблизости не было.
Коржухин вскочил на подножку, выдавил стекло рукоятью топора и сунул руку внутрь, открывая дверцу. Смахнув осколки на пол, он уселся на водительское место и открыл вторую дверцу, для Алекса. Ключа в зажигании, конечно, не было, но Сергея это не беспокоило: он умел заводить машину методом угонщиков, соединяя провода — однажды потребовалось, когда ему случилось потерять ключи.
Алекс, морщась от боли, тяжело влез в кабину и плюхнулся на сиденье. Он не мог поверить, что вся эта чертовщина наконец заканчивается. «Если мы только выберемся, с автостопом завязываю навсегда!» — подумал он и закрыл глаза, надеясь открыть их только когда они будут уже на трассе.
И в этот момент сильная холодная рука схватила его за горло.
— Далеко собрались, мужики? — осведомился сзади гнусавый голос, обдав сивушным духом.
Сергея, который наклонился вперед, схватили за волосы и дернули назад; однако его волосы были мокрыми от пота, и ему удалось вырваться. Обернувшись, он увидел своего противника. Тот высунулся из-за занавески, отделявшей заднюю часть кабины, где обычно один из шоферов-дальнобойщиков отдыхает, пока его напарник ведет машину. Как видно, игнатьевский водитель ночевал у себя в машине, поэтому, несмотря на поднятую тревогу, и не было внешней охраны. Сергей узнал его: это был тот самый тип, у которого в свое время они спрашивали дорогу к магазину.
Отодвинувшись в угол кабины, Коржухин наставил на него пистолет:
— Отпусти его!
Алекс извивался на своем сиденье, пытаясь двумя руками разжать душившую его руку, но пока безуспешно.
— А то что? — осклабился водитель, обнажая редкие зубы.
— А то сделаю в твоей голове новую дырку! («кажется, так выражаются герои боевиков»)
— Ну попробуй, — ответил водитель и протянул к нему левую руку, намереваясь, очевидно, вырвать пистолет.
На самом деле Сергею совсем не хотелось дырявить ему голову: только что он подумал, как было бы здорово взять этого субъекта в плен и доставить во внешний мир. Тогда ему не потребуется доказывать правдивость своих слов, а ученые сразу получат материал для работы. Поэтому вместо того, чтобы стрелять, Сергей выпрыгнул из машины, спасаясь от тянувшейся к нему руки и продолжая целиться врагу в голову. Водитель заржал. Алекс меж тем уже хрипел.
— Считаю до трех! — объявил Сергей, кинув мимолетный взгляд через плечо, чтобы проверить, не подбираются ли к нему сзади. — Один! Два! Три!
С сожалением Сергей надавил на спуск, утешая себя мыслью, что даже и труп этого типа наверняка сможет открыть кое-что интересное патологоанатомам. Раздался металлический щелчок. Осечка! Сергей попытался выстрелить еще раз — и снова неудачно. Щелк, щелк, щелк! Водитель хохотал все громче, не забывая, однако, уже двумя руками душить Алекса, который почти уже не сопротивлялся.
— Ааа, ч-черт! — взревел Сергей, отшвыривая бесполезный пистолет и выхватывая топор. Кажется, это стало для водителя новостью — он вылез из-за занавески позже, чем Коржухин выдавил топором окно. На лице игнатьевца возникло озадаченное выражение, и в следующий момент тяжелое стальное лезвие с хрустом отхватило ему левую руку почти по плечо.
Отрубленная рука упала на сиденье, конвульсивно скрючивая пальцы. Но вместо ожидаемого потока крови из перерубленных сосудов культи вытекло лишь несколько мутных капель и высыпались маленькие белые червячки. Они были мертвые: спирт убил их. В воздухе быстро распространялась смешанная вонь гнилого мяса и сивухи.
Водитель разразился громкой матерной тирадой, но в голосе его звучала злоба, а не боль. Сергей замахнулся для второго удара, уже по голове. Водитель выпустил Алекса и закрылся второй рукой. Хрясь! Правая рука водителя, разрубленная возле локтя, повисла на лоскуте кожи, который утончался и медленно рвался под ее тяжестью.
Игнатьевец шарахнулся назад, за занавеску. Сергей сунулся следом, рассудив, что без рук враг уже ничего не сможет ему сделать — однако он ошибся. Резкий удар головой в лоб отбросил его назад; Сергей ударился спиной о руль и зашипел от боли. Пока он и полузадушенный Алекс приходили в себя, водитель выскочил из машины через правую дверь и бросился наутек. Пока он бежал, его правая рука, наконец, оторвалась и упала на асфальт.
Сергей снова уселся нормально и занялся зажиганием. Не прошло и минуты, как двигатель зафырчал и, наконец, заработал. «В ужастиках это произошло бы в последнюю секунду, когда к машине уже подступила бы толпа», — удовлетворенно подумал он. Однако никакой толпы не было. Окрестности, насколько хватало взгляда, были пусты.
— Мы едем наконец? — Алекс все еще морщился и растирал шею.
— Да, поехали, — Сергей захлопнул дверь со своей стороны и нажал на газ. Могучий мотор взревел, и «КАМАЗ» вырулил на площадь. Сергей вспомнил, что пистолет так и остался валяться на улице — «ну да черт с ним, все равно не стрелял». Хотя, возможно, там просто перекосило патрон, и проблему можно было бы устранить; ну да теперь уже поздно. Грузовик, благополучно миновав здание ГУВД, мчался по улице Ленина.
— Ффу, ну и воняет, — скривился Алекс.
— Это его рука, — ответил Сергей. — Потерпи, отъедем подальше — перекинем в кузов.
— На кой она тебе сдалась?! Выброси ее сейчас же!
— Думаю, медикам будет интересно на нее взглянуть.
— Медики скажут, что это самая обычная рука полуразложившегося трупа, которую зачем-то окунули в некачественный спирт. Ты что, до сих пор не понимаешь?
Сергей изо всех сил пытался не понимать, но у него уже не получалось. Эта рука была очередным доказательством, что все его красивые теории об измененном метаболизме далеки от истины, и во главе славного города Игнатьева действительно стоят мертвецы. В самом что ни на есть буквальном смысле этого слова. И если вытекший глаз он наблюдал пару секунд и мог списать на прихоть воображения, то червивую руку можно было изучать, сколько угодно, и она оставалась объективной реальностью, данной нам в ощущениях.
— У тридцать шестого тормозни, — сказал Алекс.
— Зачем?!
— Надо забрать Лиду.
— Слушай, ты, Ромео…
— Она спасла нам жизнь! Если бы она не рассказала тебе, нас бы обоих уже грохнули!
— Она не просила брать ее с собой.
— Потому что не надеялась… Тормози, говорят тебе!
Они как раз проезжали мимо дома Лыткаревых, и Алекс, понимая, что на уговоры нет времени, потянулся собственной ногой к педали тормоза. Осознав, что борьба с ним на не такой уж широкой улице чревата аварией, Сергей сдался и остановил машину.
— Только не вздумай тащить ее силой, — предупредил он. — Не хватало нам еще обвинений в киднэппинге. И учти, если замечу погоню — сразу даю по газам, ждать не буду!
— Я моментально, — Алекс спрыгнул на землю и, прихрамывая, побежал к дому.
— У тебя две минуты! — крикнул ему Сергей, подавая «КАМАЗ» назад, чтобы пассажиры быстрее могли запрыгнуть (грузовик, пока тормозил, доехал до дома #38). Заодно он выбросил из кабины руку, брезгливо, тремя пальцами, взяв ее за рукав.
Сергей беспокойно выглядывал то в левое, то в правое окно. Вроде все чисто. Хотя, конечно, в такой тьме хрен разберешь, если кто сзади подкрадется… Но уж Сермягу-то на мотоцикле он точно не проворонит, а остальным, как только он рванет с места, его просто не догнать. Так, осталась минута… пятьдесят секунд… сорок…
В доме со звоном разбилось окно.
— Сергей, помоги!!! — донесся истошный крик Алекса.
«По газам! По газам и уматывать!!!» — вопил здравый смысл.
«Он зовет на помощь, значит, ему можно  помочь, — возразило благородство. — Если бы ситуация была безнадежной, он бы сам крикнул 'Уезжай! ' Ты потом всю жизнь будешь думать, что мог бы  его спасти!»
— На помощь! Пожалуйста!
Строго говоря, ниоткуда не следовало, что Алекс реально оценивает размер опасности и возможность помощи; напротив, похоже, он совершенно потерял голову от страха. Но Сергей уже выпрыгнул на улицу, сжимая топор. В последний раз быстро глянув по сторонам (все спокойно), он (мимо своего — точнее, не своего — «Фронтеры», который теперь придется бросить, ну да уже не до него) помчался к дому. Сквозь занавески светилось выбитое окно в спальне Лиды.
Сергей вбежал в дом, нашарил и зажег свет в сенях. Откуда-то слева послышался глухой удар; Коржухин увидел, что дверь комнаты Лыткарева закрыта снаружи шваброй, продетой сквозь ручку. Дверь вздрогнула под новым ударом изнутри; Лыткарев рвался наружу. Сергей злорадно усмехнулся и, прикинув предел прочности швабры, побежал дальше.
В большой комнате никого не было, зато в коридоре за ней ему открылось странное зрелище: Алекс, с выпученными от ужаса глазами, рвался из комнаты Лиды, но почему-то не мог сдвинуться с места и лишь елозил ногами по полу. В следующий миг Коржухин понял, в чем дело. Правая рука Алекса была прикована наручником к железной спинке лидиной кровати; хичхайкер пытался тащить кровать за собой, но та, естественно, застряла в дверях.
— Не дергайся, — велел Сергей, приложил цепь наручников к стальному горизонтальному стержню спинки и с размаха рубанул топором. Металл громко и неприятно лязгнул, разбрызгивая искры; на лезвии топора образовалась выщербина, однако на звене цепи появилась лишь небольшая белая вмятина.
— Бегите, Сергей, — услышал он негромкий голос Лиды. — У меня не было выбора… но, может, хоть один из вас спасется.
Он поднял глаза от наручников и посмотрел в комнату. Лида (как и следовало ожидать, в одной ночной рубашке), стояла, прижимаясь к стене между разбитым окном (на полу среди осколков валялся стул) и столом — босая на битом стекле, но, похоже, не замечая этого.
Сергей все понял и бросился назад. Алекс попытался ухватить его за куртку, но он вырвался. Все равно хичхайкера было уже не спасти.
Они ждали его у крыльца. На сей раз все было, как в ужастиках — безмолвные фигуры, преграждающие путь и наступающие из темноты. Не было ни мотоцикла Сермяги, ни всадников. Погоня была не нужна: те, что пришли по его душу, жили в соседних домах.
Они держали в руках лопаты, мотыги и просто палки; некоторые пришли и с голыми руками. Сергей, замахиваясь топором, бросился на прорыв. Кто-то отпрянул; другой попытался парировать удар рукоятью мотыги, но оказался недостаточно проворен, и топор с хрустом раскроил ему череп. Горячая кровь с кусочками мозга брызнула Коржухину в лицо; он понял, что убил живого человека. Одного из тех, кто хотел выслужиться перед этими , чтобы стать таким, как они.
И, возможно, добился своего.
В следующий миг удар лопатой плашмя обрушился на голову Сергея, и он рухнул прямо на свежий труп.
Было холодно. Ну не то чтобы холодно, скорее прохладно. И чтото скрипело с раздражающей ритмичностью: цвии-цвии-цвии-цвии… Над головой проплывал давно не штукатуренный потолок. Пахло лекарствами.
Сергей попытался шевельнуться, но не смог: что-то небольно, но крепко держало его запястья и лодыжки. Тогда он приподнял голову и увидел уходящий вдаль коридор с облицованными кафелем стенами.
«Счастлив тот, кто на каталке нас везет в последний путь…» — вспомнилась ему чернушная пародия на Окуджаву. И тут же, с внезапной ясностью вернувшегося сознания, он понял: все так и есть. Его везут на каталке по коридору больничного морга. Ногами вперед.
— Эй, я живой еще! — воскликнул он.
На того, кто его вез, это не произвело никакого впечатления. «Доктор сказал — в морг, значит, в морг… Блин! Тут не до анекдотов!» Он выгнул голову назад, пытаясь рассмотреть везущего. Это была женщина в белом халате; запах лекарств исходил от нее. В таком ракурсе он не сразу, но все-таки узнал Степаниду. Ни радушия, ни хозяйственной строгости не осталось на ее лице; оно было равнодушным, словно она и впрямь была санитаром морга, везущим очередного покойника.
Степанида остановилась и загремела ключами, отпирая какую-то дверь, а затем развернула каталку, завозя ее в открытое помещение. Это была небольшая комната без окон, освещенная плафоном на потолке, вся тоже облицованная белым кафелем; единственной мебелью (как рассмотрел, крутя головой, Коржухин) был белый столик у стены, на котором стоял блестящий металлический ящичек — как видно, с инструментами. Медсестра, все так же не говоря ни слова, оставила каталку посреди комнаты и вышла, заперев за собой дверь.
«А ведь запах спирта вполне может заглушаться запахом лекарств, — понял Сергей. — Особенно если они пьют как раз спиртосодержащие препараты.»
Вновь приподняв голову, он более внимательно изучил свое положение. Он был пристегнут к бортам каталки широкими ремнями за руки и за ноги, и несколько минут усилий убедили его в бесперспективности попыток освободиться. На нем была та же одежда, что и во время неудачного бегства; остались даже туфли на ногах. Это было вдвойне странно, если учесть, что брюки и рубашка его были в болотной грязи, а куртка — в чердачной пыли; все это никак не вязалось со стерильным сиянием кафеля медицинского учреждения. То ли они трогательно заботились о его здоровье и опасались, что он замерзнет, то ли у них просто не было времени его раздеть. Немного поерзав, Сергей, однако, убедился, что из карманов у него все выгребли.
Его дальнейшие размышления были прерваны звуком отпираемого замка. Сергей лежал ногами к окну и не видел вошедшего, пока тот не зашел сбоку и не склонился над ним.
— Как вы себя чувствуете, Сергей Владимирович? — осведомился он все тем же мягким тоном с приятным грассированием, словно они беседовали, сидя в его кабинете.
— Как человек, которого огрели по голове, привязали к каталке и привезли в морг, — ответил Коржухин. — Доктор! Вы что же, тоже во всем этом участвуете?
— Что делать, голубчик, что делать, — Барлицкий ощупал голову Сергея, затем деловитым профессиональным движением оттянул ему веки, заглядывая в глаза. Пальцы у доктора были холодные и сухие. И тут Сергей вспомил одну деталь, которую прежде упускал из виду: прежде, чем осматривать Алекса, Барлицкий вымыл руки . Вполне естественный жест для врача, не так ли? И наверняка — горячей водой. Поэтому Алекс не почувствовал ничего странного в его прикосновении. Наверняка так же поступали и медсестры.
Ну почему все эти здравые мысли приходят к нему так поздно?!
— Таковы фундаментальные принципы бытия, — продолжал хирург. — Жизнь и смерть необходимы друг другу. Не только смерть невозможна без жизни, но и жизнь, для поддержания своего, требует все новых и новых смертей. Даже идейные вегетарианцы постоянно лишают жизни растения, я уже не говорю о мириадах бактерий и вирусов, непрерывно убиваемых имунной системой…
— Вы-то сами — живой или мертвый? — перебил его разглагольствования Сергей.
— Это сложный вопрос, — Барлицкий, по-видимому, был удовлетворен осмотром и теперь отошел к столику с инструментами. Повернув голову, Сергей увидел, как он набирает жидкость в шприц. — С точки зрения медицинской науки я, безусловно, мертв. Но с точки зрения, так сказать, общефилософской… я, как видите, мыслю, хожу, разговариваю… cogito ergo sum, как сказал великий Декарт…
Он вновь подошел к каталке и закатал Сергею левый рукав, привычно протирая место будущего укола ваткой со спиртом.
— Что вы собираетесь делать со мной? — задал Коржухин главный вопрос.
— Сейчас я сделаю вам укол, — успокаивающе произнес доктор, — и больше уже ничто не будет вас беспокоить.
Игла вонзилась в вену.
Его окружали тьма и тишина. Абсолютная тьма и абсолютная тишина. «Неужели это и есть смерть?! — с ужасом подумал Сергей. — И вот так теперь будет вечно ?!» Он рванулся в отчаянии и понял, что до смерти пока не дошло. Во всяком случае, тело у него еще есть, и оно по-прежнему привязано за руки и за ноги к жесткой каталке.
«Значит, ночь еще не кончилась», — подумал он, однако тут же вспомнил, что в помещении, которое он видел в последний раз, не было окон. Однако, что же делать? Может, как-то раскачаться и вызвать резонанс, чтобы каталка поехала… Нет, это что-то из серии вытягивания себя за волосы. Хотя, если имеется какая-то неровность пола… Ну, допустим, приедет он к стене или даже к запертой двери, и что дальше?
В этот момент в замке зашебуршился ключ.
Сергей вспомнил последние слова доктора. Похоже, тот рассчитывал, что он уже никогда не придет в себя. Что ж, если так, не будем его разочаровывать — нужно прикинуться бесчувственным…
В комнату проникла узкая полоса света из коридора и тут же вновь исчезла: вошедший проскользнул в приоткрытую щель и поспешил беззвучно затворить за собой дверь. Сергей, однако, уже лежал с закрытыми глазами и не обратил внимания на эту странность. Он ожидал щелчка выключателя, но его не последовало.
«они видят в темноте, хотя и не так хорошо, как днем»
Неизвестный передвигался так неслышно, что, когда луч света все же ударил ему в глаза сквозь сомкнутые веки, Сергей вздрогнул.
— Дядя, ты живой? — осведомился негромкий голос.
Сергей открыл глаза и тут же снова зажмурился под светом своего собственного фонаря, направленного ему в лицо.
— Петька, ты? — только и спросил он.
— Я, — ответил Петька и схватил его за горло.
Сергей рванулся в ужасе, но тут же понял, что у него просто щупают пульс: ведь запястья его были скрыты ремнями, да и, наверное, Петька опасался быть схваченным за руку. Пальцы у мальчика, впрочем, были холодные, но это могло быть и просто следствием волнения.
— А сам-то ты живой? — спросил Коржухин, понимая, что в другой обстановке такой вопрос выглядел бы весьма комично.
— Живой, живой, — Петька возился с ремнем на его левой руке. Скоро рука была свободна, и Петька позволил Сергею пощупать у себя пульс.
— Значит, они тебя не поймали?
— Где им! — гордо усмехнулся Петька, переходя ко второй руке. — Я такие лазы знаю, куда им просто не протиснуться.
— Слушай, я ведь и поблагодарить тебя не успел, — виновато заметил Сергей. — Ведь ты увел их за собой, спасая меня…
— Да ладно, — откликнулся Петька, хотя ему явно было приятно. — Ничего бы они мне не сделали. Ну то есть отец бы выпорол, конечно, но уж точно не убили бы.
— Почему ты в этом так уверен? — хмыкнул Сергей, садясь на каталке. — В советские времена, знаешь ли, и двенадцатилетних мальчишек расстреливали.
— А ты знаешь, как моя фамилия? — решился признаться Петька.
— Как?
— Дробышев.
— Он — твой дед? — глупо спросил Сергей, ошарашенный этой новостью.
— Прапрадед.
— А твои родители? Они… тоже?
— Нет. Потом, конечно, будут, но пока не хотят. Молодые, не нае… ись еще, — просто объяснил Петька.
— Понятно. А эти , значит, не могут.
— Они много чего не могут. Е.. ться не могут, водку хотя и пьют, но она их не забирает, от жрачки вкуса никакого… — Петька закончил с его ногами, и Сергей, разминая затекшее тело, тяжело слез с каталки. — Поэтому мертвяками чаще в старости становятся — те, конечно, кто выбирать может. Но тут тоже не переборщить надо. Мертвяк — он хоть и не стареет, но и не молодеет ведь. На веки вечные дряхлым дедом остаться тоже херово.
— Ладно, — Сергей перешел к практическим материям: — Как выбираться будем? Ты как сюда попал?
— Я-то через форточку, но взрослый там не пролезет. Просто через дверь выйдем, внаглую. Я ключи у дежурной спер, — похвастался он.
— И что, никто не остановит? — удивился Сергей.
— А большинство из них ночью тоже спит, если особых дел нет. А теперь-то все спокойно.
«Значит, все-таки еще ночь», — понял Коржухин и посмотрел на часы. 2:37. Странно, ему казалось, что прошло больше времени.
Они вышли в тускло освещенный коридор.
— А что с Алексом? — спросил Сергей.
— Все, — мрачно ответил Петька.
— Что — все?
— Хана, значит. Если ты жив, значит он — нет. Одного из вас должны были сразу донором сделать, второго потом.
— Так, может, и его не успели еще? Времени-то всего ничего прошло.
— Какое там всего ничего! Сутки как раз. Это целый день и занимает, даже поменьше чуть. Так что его, небось, уже в топку отправили.
— Сутки? — Сергей понял, что его беспамятство действительно было долгим. — Погоди, почему в топку?
— Традиция, — вновь пояснил Петька. — Трупы доноров на электростанции в топке сжигают. И мертвяков провинившихся тоже. И везти близко, и не остается ничего.
— А что за доноры? — Коржухин вспомнил, что уже слышал это слово во время заседания в мэрии. — Этим … мертвякам нужна живая кровь?
— Угу, — кивнул Петька. — Водку они пьют, чтоб не гнить, а кровь — вместо еды. Только не человеческую. Кабы человеческую, в Игнатьеве бы уже живой души не осталось. Скотскую пьют, коровью в основном. У коровы крови много, у кого другого столько возьмешь — сдохнет, а корова за пару дней новую нагуляет.
«Вот, значит, почему в Игнатьеве такие вялые коровы», — подумал Сергей, но эту мысль перебила другая: «Блин, я бы и сам сейчас крови выпил!» Поначалу нервное напряжение заставило его забыть о жажде, но из-за этого разговора о питье она властно напомнила о себе.
— Слушай, тут где-нибудь чистая вода есть? — спросил Сергей. -Пить хочу, помираю. Я ж, выходит, два дня уже ничего не пил.
— В этой… как ее… в резекторской кран с раковиной есть.
— В прозекторской? — догадался Сергей. — А где она?
— Вон, — Петька показал на дверь в ближайшем к ним конце коридора; они были уже у выхода на лестницу.
— А ты откуда знаешь? — запоздало удивился Коржухин.
— Разведчик ничего бояться не должен. Я в том году упросил, чтоб мне на вскрытие посмотреть дали.
— Ну и как?
— Ничего, не сблевал. Только… три дня потом есть не мог… Ладно, ты иди пей быстрее, а я на шухере постою!
Открыв стальную дверь прозекторской, Сергей сразу же скривился от трупного зловония. «Холодильники у них тут, что ли, барахлят… ах да, они ведь запахов не чувствуют…» Однако, несмотря на подступивший к горлу ком, жажда была сильнее, и он зашарил рукой по стене в поисках выключателя. Таковой действительно нашелся; вспыхнувший свет озарил три стола с лежавшими на них голыми мертвецами. Сергей некоторое время подозрительно наблюдал за ними от входа, но, уверившись, что ни один из трупов не проявляет желания встать и наброситься на него, прошел в правый ближний угол к раковине. Сама раковина сияла чистотой, однако вентиль крана был заляпан бурой засохшей кровью. Сергея, впрочем, это уже не могло остановить; он открыл воду и несколько минут жадно пил.
Наконец он выпрямился и снова кинул взгляд в сторону трупов. Ему пришла в голову мысль, что, раз он лишился топора, имеет смысл поискать ему замену среди хирургических инструментов. Влекомый не только этим рациональным соображением, но и противоестественным любопытством, которое заставляет людей рассматривать все омерзительное, он, дыша ртом, подошел к столам.
Ближайший труп принадлежал мужчине, что было ясно главным образом по его почерневшим сморщенным гениталиям — ибо голова у трупа отсутствовала, а общее разложение зашло довольно далеко. Очевидно, именно от него исходил такой тяжелый смрад. Не хватало у него, впрочем, не только головы: его левая рука была отрублена по плечо, а правая — по локоть.
«Ага, — злорадно подумал Сергей, — не простили тебе, что нас упустил! Отказали в ремонте и списали!» Он вспомнил, что, рассказывая о прошлой попытке побега на игнатьевском грузовике, Дробышев говорил: «Сбил водителя, но наш доктор вытащил мужика с того света.» Очевидно, именно так оно и было. Тогда водитель, несмотря на свою неудачу, заслужил милость приобщения к высшей касте мертвяков, но теперь был разжалован в простые покойники. Которые не когито и не сум. Может быть, потому, что теперь реальная власть в городе не у Дробышева, а у Березина?
Однако в их прошлые встречи водитель вовсе не выглядел таким разложившимся. «Они не давали ему водки, — понял Сергей. — Не давали водки и оставили на жаре. И за день он сгнил. БОльшую часть этого времени, вероятно, оставаясь в сознании.» Коржухина передернуло. Он шагнул к следующему трупу.
Это была женщина, что, впрочем, тоже заметно было не сразу. Но здесь тление было ни при чем: в высохшую морщинистую мумию она превратилась еще при жизни. А вот неряшливо, в несколько стежков, зашитый шов, тянувшийся от горла до облезлого паха, был, очевидно, делом рук патологоанатома (интересно, вскрытиями тоже занимается Барлицкий, или есть еще кто-то?) Вопреки известной поговорке, смерть не сделала старуху менее горбатой, так что теперь тонкие костлявые плечи неестественно вздымались, а голова запрокинулась назад и вбок, раскинув по столу редкие седые волосы. Сергей узнал бабу Надю. Из всех возможных смертей в Игнатьеве эта выглядела самой естественной — и все же не исключено, что старухе помогли уйти. Может быть, ее попытка передать письмо стала последней каплей.
«Надежда умирает последней», — скаламбурил Сергей; даже и теперь его не оставляло чувство юмора. Глядя на эти желтые сморщенные останки, он вдруг вспомнил, как лет пятнадцать назад в компании двенадцатилетних пацанов зашел «мужской» разговор, и один из его одноклассников (изрядная, кстати, сволочь, но это уже другая история) заявил, что хотел бы увидеть голыми всех женщин на свете. Интересно, как бы ему понравилась вот эта.
Он повернулся к следующему трупу и испытал настоящий ужас.
В прежней жизни ему, разумеется, нечасто доводилось видеть мертвые тела, да и то по большей части в теленовостях и кинохронике — однако он был уверен, что ни один судмедэксперт за всю свою богатую практику не видел такого, несмотря на то, что следов насилия, в привычном смысле этого слова, не было. Это не походило на иссохший от дряхлости труп старика; не походило это и на кадры, снятые в концлагерях, где люди заживо превращались в обтянутые кожей скелеты. И даже если откачать у человека всю кровь, подобной картины не получится. Это выглядело так, словно из мужчины, полного здоровья и сил… выпустили воздух. Вся его плоть сморщилась, но это не были мелкие старческие морщины: кожа висела на костях толстыми, крупными складками. Он весь был в таких складках, под которыми, похоже, остался один скелет; особенно заметно это было по его провалившемуся животу, где эти ужасные морщины почти что облегали позвоночник. Вместе с тем, кожа его была хотя и изжелтобледной, но без всяких следов разложения; несомненно, совсем недавно этот человек был жив — и даже, наверное, во время того, как это  с ним происходило.
Но ужаснее всего было другое. Сергей не мог узнать его лица, превратившегося в обтянутый складками череп, но эти длинные волосы и бороду он за последние дни запомнил достаточно хорошо — хотя тогда они еще не были седыми.
— Алекс, — прошептал он, чувствуя спазм в горле, — о боже, Алекс, не может быть…
Кошмарный труп открыл глаза.
Сергей вздрогнул и отпрянул. Казалось, что в этих глазах больше нет белков — они были сплошь залиты кровью, словно полопались все сосуды. Зрачки смотрели в потолок неподвижно, и Сергей уже убедил себя, что глаза открылись сами собой, так же, как сама отпадает у трупа челюсть — но тут сморщенные бескровные губы шевельнулись.
— Ферхей…
— Алекс?! («Нет, о боже, нет, он не может быть все еще жив!»)
— Фереха… уэй миа…
Коржухин стоял над ним, не в силах двинуться с места.
— Уфей мея! — повторил полутруп более внятно.
— Как? — беспомощно спросил Сергей. — Как я тебя убью? — в его готовом капитулировать сознании металась мысль, что для этого необходимы, как минимум, осиновый кол и святая вода.
Но Алекс больше ничего не мог ему сказать — очевидно, предыдущие слова отняли у него последние силы. Сергей попытался взять себя в руки и заодно вспомнил, что пришел сюда поискать подходящий инструмент.
Оглянувшись, он увидел столик, на которым был разложен жутковатый арсенал патологоанатома — какая-то ножовка, сверла, щипцы… Сергей взял скальпель с длинной ручкой; не мог же он, в самом деле, вооружась ножовкой, отпилить Алексу голову. Он вернулся к столу; Алекс закрыл глаза. Сергей приложил левую руку к собственной груди, пытаясь определить, где именно находится сердце; оно колотилось так сильно, что это не составило труда. Он вставил скальпель острием вниз между двумя складками на груди Алекса («хорошо, если он этого не чувствует»), а затем резко нажал, наваливаясь всем телом.
Крови не было. Ну или почти не было — выдавилось несколько капель чего-то бледнорозового. Глаза хичхайкера вновь открылись, но на этот раз это действительно были глаза трупа.
Действуя практически на автомате, Сергей с усилием выдернул скальпель, сунул его во внутренний карман и пошел к выходу.
— Ты чего так долго? — накинулся на него Петька.
— Алекс, — только и сказал Сергей.
— Аа, — понял Петька. — Еще не сожгли, значит. Говорят, жуткое зрелище, — ему было интересно взглянуть самому, но он сознавал, как Сергей воспримет такое любопытство, да и, кроме того, им действительно следовало поскорее уносить ноги из больницы.
В молчании они поднялись по погруженной во мрак лестнице — похоже, во всем здании, или, по крайней мере, в этом крыле, только коридор морга и был освещен. Пройдя вдоль стенки по темному коридору, они благополучно добрались до двери, через которую Коржухин проник в больницу сутки назад — отпереть замок изнутри ничего не стоило — и вышли наружу. Они и дальше двигались тем же путем, каким прошлой ночью Сергей шел с Алексом, так что у Коржухина возникло ощущение дежа вю, особенно неприятное, учитывая, чем закончилось прошлое путешествие. Впрочем, это ощущение развеялось, когда, вместо того, чтобы идти вдоль оврага, они свернули на мостик
— Почему ты раньше не предупредил меня насчет больницы? — нарушил молчание Сергей.
— Откуда ж я знал, что вы в самое пекло полезли? Ты мне не говорил, куда твой друг делся. Если я Дробышев, это ж не значит, что они мне прям так все и рассказывают. Только если сам чего подслушать сумею. А прапрадед, между прочим, и не с нами живет. Мы у него только в гостях бываем. Кстати, я думал, ты про Барлицкого знаешь. Когда мы в горком залезли, он как раз с ихнего собрания выходил. Я думал, ты успел увидеть.
Все это было логично, но Сергей находился в том состоянии, когда начнешь подозревать и родную мать.
— Петька, а почему ты мне помогаешь? — спросил он.
Петька некоторое время шагал молча, а потом пробурчал:
— Не хочу, чтобы мои родители становились мертвяками. Ни сейчас, ни потом.
Они пересекли пустырь. За ним росло несколько старых осин; тропинка, некогда показанная Лидой, проходила под ними, прежде чем нырнуть между заборами. Днем эти деревья давали приятную тень и радовали глаз на фоне уродства пустыря, но теперь их сомкнувшиеся темные кроны казались угрюмыми и зловещими. Сергей снова ощутил приступ страха.
— Куда мы идем? — задал он вопрос, который, вообще-то, следовало задать уже давно.
— Уже почти пришли, — ответил Петька, проходя между осинами. Коржухин волей-неволей двинулся за ним, и тут же худая фигура, отделившись от одного из стволов, шагнула ему навстречу.
— Сергей, — негромко сказала фигура голосом Лыткарева-старшего, обдавая его запахом перегара.
Коржухин все понял. Предатель! Чертов маленький Дробышев! Как он мог ему поверить! Он в ужасе шарахнулся от мертвеца, но тот оказался проворнее и успел схватить его за левую руку. Сергей выхватил из кармана скальпель, сознавая, однако, что тот — очень плохая замена топору.
— Да живой я, живой! — кричал шепотом Николай Кондратьевич. -Вы что, не чувствуете?
Сергей, наконец, осознал, что рука, держащая его — теплая. Паника отступила; он опустил скальпель, одновременно замечая, что из-за плеча Лыткарева выглядывает ружейный ствол. Или даже два ствола.
— А водкой почему пахнет? — спросил он.
— А вы бы не пили от такой жизни? — огрызнулся Лыткарев. — Особенно после вчерашнего, когда вас обоих схватили в моем доме… я все пытался забыться… Но вы не думайте, это только запах остался. Сейчас я уже трезвый… практически. Кстати, от них водкой тоже не все время пахнет, только какое-то время после того, как выпьют.
— А Лида… она…
— Моя дочь мертва уже восемь лет.
— Ясно, — только и сказал Сергей. — Вы поможете мне бежать из города?
— А для чего я, по-вашему, здесь? Идемте.
— Я вперед на разведку, — сообщил Петька.
— Ты осторожнее, Петя. И вообще, шел бы ты домой, дальше уж мы сами справимся.
— Обижаете, Николай Кондратич! — ответил мальчик и нырнул между заборами. Мужчины последовали за ним.
— Значит, это вы подбросили мне ключ от сундука, — понял Сергей.
— Я. И газеты сохранил тоже я. Лида вообще не знала об этом. Она просто зашла предложить вам чаю, а вы приперли ее к стенке с фотографиями.
— Все равно странно, что она хоть что-то рассказала.
— Сергей, она ведь не чудовище. Они  сделали из нее чудовище, но она всегда была хорошей, доброй девочкой. И она страдает из-за того, что ей пришлось участвовать в вашей поимке, поверьте. Просто она уже не может пойти против них .
Сергей вспомнил, что они  сделали с водителем, который даже не бунтовал, а просто не смог выполнить данное поручение — и мысленно согласился с Лыткаревым.
— Я тоже не мог, до нынешнего вечера, — продолжал Николай Кондратьевич. — Сказать по правде, меня Петька застыдил. Если б не он, я бы, наверно, так и сидел сейчас на кухне в компании с бутылкой.
— Петька — ваш ученик?
— Все дети в Игнатьеве — мои ученики… Он, кстати, очень способный мальчик, хотя и шалопай. Пришел и сказал, что если кто-то всю жизнь учит честным и смелым поступкам по правильным книжкам, а сам ведет себя, как последний трус, то он не учитель, а говно. Представляете? Так прямо и сказал. Ну да он всегда был грубияном. Фамилия «Дробышев» в Игнатьеве неминуемо создает ощущение вседозволенности, вы ж понимаете… Но я не обиделся, потому что он прав. Я двадцать лет боялся, пора положить этому конец.
— Двадцать? А раньше?
— В молодости я был смелее… Нас было несколько друзей, и, как водится, нам казалось море по колено. Знаете, как это бывает — молодое фрондерство, смелые разговоры у кого-нибудь на кухне… В общем, мы задумали их разоблачить. Сначала это были одни разговоры, а потом становилось все серьезнее и серьезнее. Мы по крупицам собирали информацию о них, искали и сохраняли доказательства — те же старые газеты, фотографии… Вы понимаете, когда небольшой городок из года в год живет замкнутой жизнью, все тайное рано или поздно становится явным. Они о чем-то проговаривались живым родственникам, те, под большим секретом — своим знакомым… В общем, за несколько лет мы практически полностью восстановили их историю.
Все началось с Барлицкого, еще до революции. Он был тогда молодым врачом, только что окончившим Петербургский университет. Подобно многим, он с юности мечтал о бессмертии, и не фигуральном, в смысле славы, а буквальном и физическом — собственно, за этим он и пошел в медицину. Он был лучшим студентом на курсе, сутками не вылезал из библиотек, выписывал журналы на нескольких языках, зачитывался трудами Мечникова и прочих светил того времени. Однако, в отличие от большинства своих коллег, он не считал, что эта проблема может быть решена либо научными методами, либо никакими; и убедившись, что традиционная наука не дает утешительных прогнозов, он обратился к черной магии. Причем он быстро понял, что не найдет решения в европейских библиотеках, и занялся изучением диких культов затерянных племен. Незадолго до революции он уехал и начал колесить по миру — из одной экспедиции в другую. Он побывал в Центральной Африке, в джунглях Амазонки и бог весть где еще. Там, где до него не ступала нога белого человека, и там, откуда ни один белый не возвращался. Но он вернулся. В начале тридцатых он вновь объявился в России, едва ли хорошо отдавая себе отчет, во что превратилась страна за время его отсутствия. Революция, гражданская война и все прочее прошли мимо него, пока он изучал колдовство в своих джунглях. И теперь для завершения картины ему требовалось ознакомиться с обрядами шаманов коренных народов Сибири и Крайнего Севера. К 37-ому году он закончил свои исследования. Но тут его арестовали. Не здесь, в областном центре.
Шили ему шпионаж, антисоветскую агитацию и черт знает что еще — вплоть до связи с белогвардейским подпольем, законспирированным со времен Колчака. Короче, светил ему расстрел без вариантов. А дело его вел следователь НКВД капитан Березин.
Надо отдать должное им обоим. Барлицкий правильно оценил обстановку и предложил следователю сделку. А Березин, несмотря на весь свой марксизм и атеизм, не счел его сразу сумасшедшим или придуряющимся, а прислушался. И потребовал доказательств.
И доказательства ему были предоставлены. Сначала Березин должен был добыть для Барлицкого необходимые ингридиенты. Потом они вместе спустились в расстрельный подвал, куда конвоиры доставили зэка из камеры смертников. Конвоирам было велено остаться снаружи и застрелить Барлицкого, если тот выйдет без Березина. После чего капитан лично расстрелял приговоренного зэка. Был приглашен тюремный врач, констатировавший смерть. Когда врач вышел, Барлицкий приступил к процедуре оживления.
Это был его первый практический опыт, и за неудачу он поплатился бы жизнью. Однако все получилось. Оживленного потом разрубили на части и сожгли в печи.
Разумеется, Березин внимательно следил за процедурой, однако Барлицкий объяснил ему, что простого, механического повторения слов и действий недостаточно. Тот, кто не владеет тайной ритуала в полном объеме, не сможет никого оживить. Позже Березин это проверил и убедился, что это так. Свою тайну Барлицкий хранит до сих пор, и все они здесь зависят от него. А что им остается? Пока у него монополия и он об этом знает, ни убить, ни грозить ему смертью нельзя, боли мертвецы не чувствуют, а родных и друзей, на которых можно давить, у него нет. Правда, нельзя сказать, что он здесь заправляет — просто они вынуждены с ним считаться.
— Подождите, если никто не знает ритуал, то как же он сам…
— Обучил тайком двух ассистентов — одного первой половине ритуала, другого второй. Сразу же после того, как оживили его, они умерли. Видимо, он дал им какой-то яд, сказав, что это стимулятор, необходимый для выполнения ритуала.
— Странно, что Березин не вырвал у него тайну пытками, пока он был еще жив.
— Вероятно, Березин решил, что на начальном этапе Барлицкий, со всеми его знаниями, будет полезней ему в качестве добровольного союзника. И, кстати, через 17 лет он убедился, что был прав. Так вот, возвращаясь к истории. Березин еще несколько раз заставлял Барлицкого проводить опыт на зэках, пока не убедился, что осечек не бывает. После этого решился сам. Надо сказать, ему было куда спешить — в Москве арестовали Ежова, и в органах по всей стране началась большая чистка. Свое превращение Березин организовал по той же схеме — зашел вместе с Барлицким в каземат, приказав охранникам снаружи убить Барлицкого, если тот выйдет один — и застрелился. Так он стал первым из мертвяков
— сразу уничтоженные зэки не в счет. После этого он закрыл дело Барлицкого — так, что вместо расстрела тот был приговорен всего лишь к ссылке в самый глухой городишко области — сюда, в Игнатьев. Березин добился и собственного перевода сюда же, став местным начальником НКВД. Это было нетрудно — никто из его коллег не рвался в такую глушь. Где-то вскоре после этого устроил свое превращение и Барлицкий.
Березин, конечно, понимал, что нельзя годами жить в маленьком городке, не старясь и не вызывая вопросов. Поэтому постепенно он сделал своими союзниками всю партийную верхушку Игнатьева, по очереди посвящая их в тайну. Отнюдь не все они решились на самоубийство — многие предпочли дождаться естественной смерти, Дробышев и Зверев, в частности. Сначала все это тщательно скрывалось — а время было не то, когда можно задавать вопросы вслух — потом правда постепенно просочилась. Когда все это стало секретом Полишинеля, город начали закрывать. Хотя он и прежде был почти отрезанным от мира, но тут «почти» превратили в «полностью». Не сразу, процесс растянулся на годы. В начале шестидесятых из Игнатьева еще призывали в армию. Но со временем, используя свои аппаратные связи, они добились, что и военкоматы, и прочие внешние структуры перестали их беспокоить. Причем город не то чтобы совсем исчез из бюрократической вселенной — в одних бумагах — тех, по которым им идет финансирование — он значится, в других — нет. И никому там, — Лыткарев махнул рукой вверх — не приходит в голову положить эти бумаги рядом и сравнить. Или хотя бы поднять архивы и убедиться, что город уже больше полувека возглавляют одни и те же люди. Хотя документы у них в порядке — они же здесь власть, сами друг другу периодически новые паспорта и удостоверения выписывают. С новыми датами рождения и выдачи. Ну а у населения они себе поддержку просто обеспечивают — даруют бессмертие выслужившимся, то есть превращают их в мертвяков. И все были довольны, пока не выявилась потребность в донорах.
— Да, что это за доноры? Я видел, что они сделали с Алексом… Они ведь не просто забрали у него кровь.
— Видите ли, бытие мертвяков имеет свои негативные стороны. Главная из которых в том, что они мертвы. Их существование не поддерживается естественным путем. Водка лишь замедляет процесс разложения, но не прекращает. Чтобы получать энергию, им приходится пить кровь, но этого недостаточно. Им еще нужно искусственно пополнять запасы… в языках племен, в которых побывал Барлицкий, это называется по-разному, но сам он использует латинский термин — vis vitalis. Жизненная сила.
— Это ведь средневековое понятие? Они бы еще теплород и философский камень вспомнили! Наука давно доказала…
— Боюсь, то, что мы обсуждаем, лежит вне компетенции науки. Или наука допускает существование живых мертвецов?
Сергей вынужден был умолкнуть.
— Живой организм и производит, и расходует vis vitalis. Мертвый — только расходует. Поэтому, в частности, они тоже должны спать. Во сне они выкачивают vis vitalis у находящихся поблизости живых. Немного, так что живому это не вредит — ему просто приходится спать дольше, чтобы восстановить силы. Но это — лишь повседневные потребности. У каждого мертвяка есть период, за который, несмотря на спирт, он разлагается до критического уровня. Период этот зависит от комплекции
— у маленьких и сухощавых он длиннее, у больших и толстых короче — но в целом лежит в пределах 12-18 лет.
— Период полураспада, — хмыкнул Сергей.
— Именно. После этого мертвяк либо сгниет и погибнет уже полностью, либо должен восстановиться. Для восстановления ему требуется ударная доза vis vitalis — столько, сколько есть у сильного здорового человека. Тех, у кого ее выкачивают, и называют донорами. Это долгая процедура, почти на целый день… Что в результате происходит с донором, вы видели.
— Значит, Алекса сделали донором для Зверева, — понял Сергей.
— Да. У Зверева период — 14 лет. У Березина — 17. Барлицкий не сказал ему об этом, когда начинал все дело…
— А для оживления тоже нужен донор?
— Нет, если тело не слишком повреждено. Видите ли, после смерти в теле еще сохраняется некоторое время запас vis vitalis. Именно поэтому возможно то, что называют донорством во внешнем мире — пересадка органов от трупов.
Так вот, к тому времени, как мы все это раскопали и снабдили доказательствами, выехать из Игнатьева было уже нельзя. То есть можно, но только им и их доверенным лицам, которые делали закупки для города в райцентре, ездили за деньгами и так далее. Ну и у нас созрел план — захватить грузовик и рвануть отсюда со всеми доказательствами. Но — сами понимаете, куда бы мы угодили во внешнем мире со своим рассказом, что власть в Игнатьеве захватили мертвецы. Нужно было что-то более веское, чем старые газеты и фотографии. Тогда один из наших предложил выкрасть из морга труп очередного донора. Такую улику уже невозможно было бы игнорировать… И вот тут я впервые по-настоящему испугался. Потому что вовсе не был уверен в успехе нападения и на больницу, и на грузовик — а в Игнатьеве делают донором за куда меньшие прегрешения. Собственно, сейчас, когда их стало так много, и проблема доноров в иные годы становится очень острой — могут и без всякого прегрешения схватить кого-нибудь прямо на улице, когда никто не видит. А потом объявят — дескать, пошел в лес гулять и в болоте утонул. А если кто видел и будет болтать, так и его… Ну вот, а у меня была красавица жена и шестилетняя дочурка. И я сказал: «Ребята, я пас. Надеюсь, у вас получится, но я выхожу из игры», — Лыткарев вздохнул. — У них почти получилось. Правда, вырваться из города на машине с трупом удалось лишь одному, остальных убили или схватили… Но Сермяга догнал его на шоссе и расстрелял. У него на мотоцикле специальный движок — зверь… В общем, вы, небось, видели этот грузовик. Всех, кого взяли живыми, естественно, превратили в доноров. Некоторым пришлось несколько лет сидеть в камере, дожидаясь своей очереди… Но меня не тронули. Березин пару раз допрашивал меня, но в конце концов оставил в покое. Наверное, потому, что им нужен был хороший школьный учитель, а нового-то взять не особо есть где.
Это было двадцать лет назад. Я был напуган, ужасно напуган. После тех допросов у Березина я боялся поднять на них глаза. Я хранил им лояльность много лет. И все же… я не уничтожил полностью улики. Сохранил те три газеты и еще кое-что, закопанное в огороде. Все надеялся, что когда-нибудь…
А восемь лет назад моя жена тяжело заболела. Камни в почках, нужна была операция. Операцию делал, естественно, Барлицкий. Он действительно хороший врач — как-никак, 90 лет практики… И операция прошла удачно. Но потом нужен был гемодиализ. Вы знаете, что это?
— Искусственная почка.
— Да. В Игнатьеве нет такой аппаратуры. Я на коленях умолял их отвезти жену в райцентр. Они ответили, что все, необходимое для лечения, есть в нашей больнице. Через несколько дней Валя умерла.
И тогда я сорвался. Я кричал, что так этого не оставлю, что на них тоже есть управа и тому подобное. В общем, вполне достаточно, чтобы стать донором. Но им по-прежнему был нужен учитель, и они поступили по-другому. Они взяли мою дочь, отвезли ее на озеро и утопили. Они топили ее медленно — когда она уже совсем захлебывалась, давали чуть отдышаться и отплеваться, а потом снова окунали головой в воду. Чтобы она запомнила, как это мучительно — умирать. Я знаю это, потому что видел. Они заставили меня смотреть.
Лыткарев немного помолчал.
— А потом, — закончил он, — когда все было кончено, мне объяснили, что, если я буду паинькой, ее оживят. Мне надо было отказаться! Но я только что потерял жену, вы же понимаете. Я не мог позволить, чтобы еще и дочь…
Ну и вот. Они сдержали слово, а я сдержал свое — выдал последние закопанные в огороде улики. Кроме, все-таки, этих трех газет… И отцовской двустволки. Когда-то здесь у многих оружие было, в тайге живем, как-никак… Потом его отобрали, примерно тогда же, когда извели собак. Но мой отец сумел спрятать.
— Значит, с тех пор вы так и живете? Восемь лет бок о бок…
— Да, — просто ответил Николай Кондратьевич и после паузы добавил:
— Это все еще моя Лида, а не какая-нибудь кукла в ее обличии… но она теперь полностью в их власти. Стоит им просто сказать продавщице, чтобы несколько дней не отпускала ей водку или кровь… А через семь-восемь лет ей тоже понадобится донор. И самое ужасное даже не это, а то, что ей могут в доноре отказать…
Они еще немного прошли молча. Впереди уже показался выход на улицу Ленина.
— Знаете, Барлицкий пытался решить проблему доноров, — сообщил Лыткарев более ровным тоном. — Думал, что, если они могут брать кровь у животных, то, возможно, и vis vitalis… Но ничего не вышло. Видели старого однорогого козла? Это результат одного из его опытов, пожалуй, самый причудливый из всех. Молодой козленок, которого пытались использовать в качестве донора, за несколько часов состарился и сдох, а у мертвяка вроде бы пошел процесс восстановления, только странный — он шерстью обрастать начал. Но потом козел сам стал мертвяком, а мертвяк сгнил прямо на глазах. Видимо, произошло спонтанное перетекание жизненной силы обратно. Причем в повадках козла определенно появилось что-то человеческое — нет, не в том смысле, что полное переселение душ случилось, но некоторое влияние процедура оказала. Барлицкий до сих пор с этим козлом возится, кровью его поит, наблюдает. Обычно-то все куда прозаичней было — либо вообще ничего не получалось, либо животные дохли, но мертвякам лучше не становилось. Конечно, для таких опытов берут мертвяков из рядовых, не из начальства.
У выхода на улицу их ждал Петька.
— Вроде все чисто, — сообщил он.
— Значит, план такой, — повернулся Лыткарев к Сергею. — «КАМАЗа» сейчас в городе нет — в полночь в райцентр за закупками уехал…
— Я думал, у них только один водитель, — удивился Коржухин. — И почему ночью?
— Они запасливые. А ночью — чтоб не видел никто, откуда он приедет. Он и возвращаться ночью будет, так что сутки у вас есть. Говорят, там, где с шоссе поворот на Игнатьев, кирпич стоит. В смысле, знак, что проезда нет. Дорога там, правда, и так не сильно оживленная, можно и днем лишних глаз не опасаться… но с тех пор, как город закрыли, такая у них традиция. Ну так вот. Через болота сейчас не пробраться, а пешком по дороге — догонят. Но я вам велосипед дам. Тоже не бог весть что против движка Сермяги, но все больше шансов, чем на своих двоих. Через реку вброд, потом отъедете подальше и свернете в лес, только так, чтоб на дороге следов не осталось. Ну а как Сермяга туда-обратно проедет — мотор-то услышите — можете снова на дорогу возвращаться. Только осторожно, он ведь и второй раз поехать может.
— А что, кстати, за проселок в тридцати километрах за мостом? — припомнил Сергей. — Сермяга говорил — там заброшенные лесозаготовки, но ведь он врал?
— Не врал, — хмуро ответил Лыткарев. — Там действительно лес валили. Лагерь там бывший.
Они вышли на улицу и на носках, стараясь не производить шума, побежали к дому номер 36. Сергей увидел, что «Фронтеры» перед домом уже нет. Когда они благополучно нырнули в калитку, он спросил об этом Лыткарева.
— По официальной информации, вы уехали, — сообщил он, — хотя вряд ли хоть кто-то в городе в это верит. На самом деле ночью вашу машину отбуксировали лошадьми. Сейчас она, должно быть, уже на дне озера.
Сергею представилась эта картина: в черной ледяной глубине — вросшие в ил ржавеющие остовы машин, сошедших с конвейера в разные десятилетия и в разных странах; подводное кладбище, могильные памятники всем, кто приезжал в Игнатьев за последние 40 лет…
— Ждите здесь, — продолжал Лыткарев, — сейчас я привезу велосипед и захвачу еду вам в дорогу.
— А… она не помешает? — спросил Сергей. Он бессознательно поддался древнему суеверию, запрещающему произносить имя упыря, чтобы не привлечь его.
— Она спит. И я запер ее так же, как вы меня накануне, — невесело усмехнулся он.
— А окно?
— Стекло еще не поменяли, она не полезет через осколки. Она и так уже вчера порезала ноги. У них ведь раны сами не заживают.
— Тоже нужен донор? — догадася Коржухин.
— Да, хотя, если рана не слишком серьезна, для донора это не смертельно — он просто будет долго болеть. Но все равно, нужна милость верхушки… Ладно, не будем терять времени.
Он вошел в дом, а Сергей и Петька остались снаружи.
— Их ведь не посадят? — спросил мальчишка. — Моих родителей?
— Не должны, — ответил Сергей. — Они же сами никого не убили.
Он попытался представить, как же может выглядеть судебный процесс над игнатьевской верхушкой. Ведь юридически они мертвы и, следовательно, неподсудны. Может, их уничтожат прямо здесь, без суда и следствия, пользуясь тем, что юридически это, опять-таки, не убийство? Или специально ради них внесут изменения в закон? В Америке бы, наверное, раскопали прецеденты времен средневековых процессов над ведьмами… А правозащитники бы устраивали демонстрации в их защиту. «Бред, — решительно подумал Сергей. — Какой все-таки бред. Все бы отдал, чтобы сейчас проснуться.»
Из дома вышел Николай Кондратьевич, свозя велосипед по ступенькам крыльца. К раме возле руля была привязана сумка со снедью.
— Там водочная бутылка, но вы не думайте, в ней вода, — предупредил Лыткарев. — Просто другой тары не нашлось.
Сергей с сомнением провел рукой по растрескавшейся коже седла.
— Конечно, дареному коню и все такое, но вы уверены, что он исправен? Когда я лазил в кладовку, вид у него был не ахти…
— Во времена моей юности вещи делали прочными и надежными, — ответил Лыткарев с некоторой все-таки обидой в голосе. — Я смазал его и накачал шины, так что все будет нормально.
Они вышли на улицу.
— Ну… — начал Николай Кондратьевич, протягивая руку Сергею.
И в этот момент ночную тишину вспорол треск мотоцикла.
— А, ч-черт! — Лыткарев сорвал с плеча ружье. — Ваш побег заметили.
— Может, это не сюда? — с робкой надеждой предположил Сергей.
— Куда же еще… Другой дороги из города нет.
Быстро приближавшийся рев мотора был лучшим доказательством его слов. Сергей, ухватив за руль велосипед, рванулся к калитке, но Лыткарев сквозь зубы бросил: «Поздно, он нас уже видит». Самого мотоцикла, однако, видно не было — не зажигая фары, он несся по улице Ленина, словно призрак. «… коммунизма», — мысленно добавил Сергей, хотя ситуация к шуткам не располагала. Тот, кто сидел за рулем, не испытывал особой нужды в свете. Николай Кондратьевич без особой уверенности пытался прицелиться на звук.
— Петька, фонарь! — крикнул Сергей, протягивая руку.
Но Петька сам вскинул руку с фонарем и нажал на рычажок. Луч света мазнул по коляске близкого уже мотоцикла (в ней сидел сержант, которого Сергей уже видел в милиции), а затем выхватил из темноты руль и неестественно бледное лицо Сермяги.
— В голову! — крикнул Коржухин, вспомнив, что в ужастиках зомби убивали именно так. Его крик слился с другим — «Бросай оружие!»; это кричал напарник Сермяги.
Практически в ту же секунду громыхнул выстрел. Правый глаз Сермяги превратился в черно-багровую дыру диаметром с днище стакана; его голову мотнуло назад.
— Ах ты сука! — взревел Сермяга, продолжая держать руль левой рукой, а правой полез за пистолетом. Но прежде, чем он успел навести оружие, во тьме сверкнул другой выстрел — это стрелял второй сержант. Пуля свистнула над правым плечом державшего фонарик Петьки. Мотоцикл был уже метрах в семи.
«классный пестик, но он тебе не поможет»
Лыткарев перевел прицел ниже и выпалил из второго ствола. В тот же миг громыхнул взрыв: пуля угодила в бензобак. В ослепительной вспышке пламени брызнули в стороны раскаленные куски железа; тело Сермяги, разорванное надвое, подбросило вверх и швырнуло, объятое пламенем, на асфальт. Мотоцикл завалился на правый бок, проскрежетал по инерции коляской по асфальту и остановился напротив калитки дома номер 35 на другой стороне улицы, продолжая гореть. Ручейки пылающего масла, словно щупальца, потянулись к деревянному забору.
— С семнадцати лет ружья в руках не держал, — качнул головой Лыткарев. Он переломил двустволку, сунул руку в карман и вогнал в стволы два новых патрона. Мера была своевременной, ибо вдали уже слышался стук копыт.
— Раз пули их не берут, бейте по лошадям, — посоветовал Сергей.
—Пешком им велосипед не догнать. Да, но как же вы? — сообразил он.
— Обо мне не беспокойтесь, — мрачно произнес Лыткарев классическую фразу и повернулся к мальчишке: — Петя, а ты беги отсюда сейчас же. Ты же видишь, это уже не игрушки.
— Вот еще, — фыркнул Петька. — Я вам нужен. Если что, вы скажете, что взяли меня в заложники.
Сергей сомневался, что это поможет, однако перекинул ногу через раму. В этот момент он, однако, понял, что стук копыт приближается не из центра, а, наоборот, с окраины. Петька и Николай Кондратьевич тоже это поняли и развернулись в ту сторону. В багровых отсветах пламени фигура всадника казалась воистину апокалипсическим зрелищем. Всадник крикнул: «Сдавайся, контра!», а затем выстрелил, и пуля прошла над головой Лыткарева. «Может быть, они специально не бьют прицельно? — подумал Сергей. — Потому что им нужны живые доноры.» Лыткарев выстрелил, и лошадь с коротким предсмертным ржанием кувырнулась через голову, вмазывая седока в асфальт.
Однако тот выбрался из-под лошадиной туши. Его череп был раскроен, и из трещины вытекала бурая жижа, но он встал и поднял пистолет.
Сергей, презирая себя, дрожащей рукой перекрестил монстра.
— Дурак, — сказал тот. — Бога нет.
Лыткарев выстрелил опять, и оружие врага отлетело в траву вместе с двумя пальцами. Мертвец нагнулся, чтобы подобрать пистолет другой рукой. Лыткарев быстро перезарядил ружье и выстрелил снова, сразу их двух стволов. Отстреленная по локоть левая рука мертвяка повисла на сухожилиях, но он, наклонив голову, побежал вперед. Лыткарев снова выпалил дуплетом. Нога мертвяка подломилась, и он упал на асфальт, но продолжал двигаться ползком. Тогда Лыткарев вогнал еще две пули в уже разбитый череп, и тот разлетелся на куски. Безголовое тело конвульсивно дергалось, словно по нему пропускали ток, но уже не пыталось ползти.
Лыткарев отер пот со лба, а потом полез в карман за новыми патронами. Тут Сергей заметил краем глаза какое-то движение, повернулся и вскрикнул.
Сержант, напарник Сермяги, охваченный пламенем, поднимался на ноги. Огонь яростно пожирал его проспиртованную плоть, и Сергей отчетливо видел черную бугристую корку на месте лица и волос, однако это не помешало мертвяку навести револьвер — похоже, это был «наган», служивший своему хозяину еще с тридцатых — на Николая Кондратьевича, который уже никак не успевал зарядить ружье.
— Не стрелять! — звонко крикнул Петька, бросаясь между учителем и мертвым стражем игнатьевского порядка. — Я — Петр Дробышев!
— Да хоть Егор, — глухо ответил мертвяк. — Надо будет — оживят, — и нажал на спуск.
Глаза его уже вывалились из глазниц спекшимися шариками, так что стрелял он на слух — однако попал. Мальчик упал на спину, отброшенный пулей; из пробитого горла фонтаном хлестала кровь.
Однако это было последнее, что успел сделать гибнущий мертвяк. Его ноги, прогоревшие уже почти до кости, подогнулись, и он вновь повалился на горящие обломки мотоцикла. Раздалось еще несколько выстрелов — это взрывались гильзы в охваченном пламенем револьвере — и одна пуля даже порвала Сергею штанину, но, кажется, больше никто не пострадал.
Николай Кондратьевич присел на корточки возле Петьки. Тот был еще жив; по щекам его катились слезы боли и страха. Мальчик попытался что-то сказать, но изо рта его лишь выплеснулась кровь. Не только Лыткарев, но и профессиональный врач уже не сумел бы ему помочь; все, что мог сделать учитель — это гладить своего ученика по голове, пока тот умирал.
— Николай Кондратьич! — окликнул его Сергей.
Тот поднял голову. Мотоцикл догорал, зато подожженный им забор разгорелся вовсю. И в этом багрово-алом пляшущем свете хорошо было видно, как, и сверху, и снизу по улице, выходят из своих калиток те, кто решил исход дела накануне — соседи Лыткаревых. В руках они сжимали все тот же сельскохозяйственный инвентарь; огнестрельного оружия у них, законопослушных игнатьевцев, не было.
— Назад, холуи! — крикнул Лыткарев, выпрямляясь в полный рост и снова загоняя патроны в стволы. — Я перестреляю больше, чем они согласятся оживить!
Какой-то бородатый мужик с топором бросился на него — и тут же получил пулю в грудь.
— Сзади! — крикнул Сергей.
Лыткарев повернулся и застрелил женщину с вилами, подошедшую опасно близко. Клац-клац — новые патроны встали на место.
— Ну, кто еще?!
Кажется, больше желающих не находилось. Правда, расходиться по домам они тоже не спешили.
— Папа, — сказал вдруг негромкий голос.
Николай Кондратьевич и Сергей обернулись. В нескольких шагах от них, возле открытой калитки, стояла Лида. Ее изрезанная ночная рубашка висела клочьями; в прорехах были видны глубокие, неестественно-бескровные раны от осколков. В руках она держала пистолет обезглавленного всадника и целилась в Лыткарева.
— Положи ружье, папа, — сказала она. — Пожалуйста.
— Ты что же, собираешься в меня стрелять? — невесело усмехнулся Лыткарев.
— Я люблю тебя, папа! — воскликнула она прерывающимся голосом; если бы она могла, она бы заплакала. — Но ты не знаешь, каково это — умирать. Я не хочу умирать снова ! Они убьют меня, пожалуйста, не заставляй меня стрелять!
— Даже если б я тебя послушал — думаешь, на этот раз они бы мне простили? Ты хочешь, чтобы из меня сделали донора?
— Нет, папочка, нет, они не сделают, я упрошу их, я буду умолять, они должны понять, что это моя заслуга, они не могут не учитывать, и им нужен учитель, только, пожалуйста, ПОЛОЖИ РУЖЬЕ!
— Лида, Лида, — вздохнул Лыткарев. — Что они с тобой сделали. И с нами со всеми.
Она опустила пистолет, вздрагивая от своего беззвучного, бесслезного плача.
— Прости меня, папа, — сказала она. — Ты прав. Они не станут меня слушать. Не хочу, чтоб ты мучался! — она вскинула пистолет и выстрелила почти в упор.
Тяжелый удар в грудь отбросил Николая Кондратьевича назад. Но, уже падая, он успел в последний раз нажать на спусковой крючок. Два ствола жахнули одновременно, снося Лиде верхнюю половину черепа.
От ее лица остались только губы и подбородок. Что-то скользкое и дурно пахнущее шмякнулось на щеку Сергею. Рука, державшая пистолет, разжалась, и оружие выпало на асфальт. То, что было некогда Лидой, растопырив руки и отвратительно дергаясь, медленно побрело по улице Ленина — мимо шарахнувшегося в ужасе Коржухина, мимо расступавшихся игнатьевцев, в сторону центра.
Надо отдать должное Сергею — он пришел в себя раньше, чем его враги. Он нагнулся и схватил ружье, одновременно засовывая руку в карман мертвого Лыткарева. Но там больше не было патронов. Тогда Сергей схватил пистолет, оброненный Лидой.
— Назад, суки! — заорал он страшным голосом, седлая велосипед, и выстрелил в первого попавшегося. Вооруженный лопатой дедок, как видно, рассчитывавший на последний шанс заработать бессмертие, согнулся и упал на колени, прижимая руки к окровавленному животу.
Сергей мчался по улице, изо всех сил работая педалями. Левой рукой он держал руль, а правой стрелял по тем, кто пытался преградить ему дорогу. Не все выстрелы вышли столь же меткими, как первый, но, похоже, должный эффект они производили. Однако настал, разумеется, момент, когда обойма опустела.
Сергей был уже на окраине, но еще не за пределами Игнатьева. И какие-то еле различимые во тьме фигуры выступили на дорогу, преграждая ему путь.
Мозг Сергея работал еще быстрее, чем его ноги. Он сунул руку в сумку и выхватил бутылку с водой.
— Коктейль Молотова! — заорал он. — Сожгу на хер!
Бутылка полетела вперед и успешно разбилась о чью-то голову. Остальные шарахнулись в сторону; кто бы они ни были — люди или мертвяки — огня они явно боялись. Когда же они осознали, что стали жертвами блефа, Сергей уже пронесся мимо. Ему повезло — ни один из осколков бутылки не попал под шину.
Слева из темноты выступил прямоугольник знака. Сергей не видел букв, но и без того прекрасно знал, что слово «ИГНАТЬЕВ» зачеркнуто на нем жирной красной чертой.
Однако расслабляться было рано. Сзади — правда, достаточно далеко
— слышался стук копыт.
Дорога мало подходила для скоростной езды на велосипеде — несколько раз Сергея так подбрасывало на ухабах, что он едва удерживался в седле. Тем не менее, пока что, судя по звуку, расстояние между ним и преследователями не сокращалось. Видели ли они его на таком расстоянии? Коржухин надеялся, что нет. Сам он боялся оборачиваться на полной скорости, да и мало что разглядел бы в темноте.
Справа показался мертвый грузовик. Памятник участникам заговора, последний из которых пал сегодня ночью… Стало быть, это было не пятнадцать, а двадцать лет назад. Ну да какая разница…
В этот момент велосипед тряхнуло на очередной колдобине, Сергей, выписав зигзаг рулем, сумел-таки удержать равновесие, но в тот же миг что-то лязгнуло и брякнуло об асфальт, и педали закрутились подозрительно легко.
«Цепь! — понял Сергей. — Цепь соскочила! Проклятая старая рухлядь!»
Он затормозил и соскочил с велосипеда. К счастью, короткая летняя ночь была уже на исходе, и мрак стал не таким непроглядным — так что ему удалось увидеть валяющуюся на асфальте цепь. Подхватив ее и взяв за рулевую стойку велосипед, Коржухин нырнул в лес справа от дороги.
К тому времени, как преследователи достигли грузовика, он успел отбежать не слишком далеко (тем паче что бежать приходилось с велосипедом). Судя по звуку, всадники остановились у машины. Сердце Сергея ушло в пятки; он простерся на земле, вжимаясь в сырой мох. Но, очевидно, его все-таки не видели: игнатьевцы лишь проверили, не прячется ли он в кабине или в кузове, и поскакали дальше.
Сергей поднес к глазам кулак с намотанной цепью и только тут понял, что дело обстоит намного хуже, чем он полагал. Цепь не просто соскочила — она порвалась. Он опять разразился мысленными ругательствами по адресу старого велосипеда; однако, проведя пальцем по краю разорвавшегося звена и внимательно рассмотрев его, насколько позволяли предрассветные сумерки, Сергей понял, что велосипед тут не виноват. Цепь повредило пулей — видимо, той самой, которая пробила ему штанину. Хорошо еще, что цепь продержалась так долго…
Он бросил бесполезный уже велосипед (сунув в карман цепь — какое-никакое, а оружие) и зашагал дальше в лес. Ему пришла в голову мысль, что у брода его может ждать засада, так что он продолжал идти на север, перпендикулярно дороге. Лишь пройдя по тайге несколько километров, он вспомнил, что забыл отвязать от велосипеда сумку с едой, но уже не решился вернуться…
Двумя неделями позже где-то на необъятных просторах сибирской тайги шестеро молодых людей — четыре парня и две девушки — сидели на поляне вокруг костра. Несмотря на молодость, они не были обычными городскими ребятами, ищущими экзотики и романтики в лесу сразу же за чертой города; нет, то были опытные туристы, которые знали, что делали, когда забирались в таежную глушь, за сотни километров от цивилизации. Вечерело. Путешественники отдыхали после очередного дневного перехода; одна из девушек — сегодня была ее очередь — варила ужин, старший группы (его звали Миша, и он действительно был старше других) пел под гитару что-то КСПшное, перемежая известных и чтимых в туристической среде бардов своими собственными песнями. Остальные слушали, хотя кое-кто просто беззастенчиво дремал. В общем, ничто, кроме вездесущих комаров, не нарушало идиллической картины, когда вдруг на поляну вышел еще один человек.
Он появился именно вдруг, внезапно и бесшумно выйдя из-за деревьев
— но не внезапность была причиной того, что девушка, поднявшая глаза от котелка, испуганно вскрикнула, а Миша, отложив гитару, придвинулся на всякий случай к лежавшему неподалеку ружью. Вид неизвестного действительно внушал оторопь. Ему было, наверное, лет пятьдесят, он был совершенно сед и страшно изможден. Лицо его, неестественно бледное и в то же время все в красных пятнах от укусов гнуса, казалось какой-то кошмарной маской. Его куртка и брюки были невероятно грязны, и все же можно было различить, что они отнюдь не того фасона, который предпочитают путешествующие или работающие в тайге; человека в таком наряде (только, разумеется, чистом) куда естественней встретить на улицах мегаполиса. Он был бос, или, точнее, на ногах его сохранились заскорузлые от крови и грязи остатки носков. С его правого кулака свешивалась намотанная ржавая велосипедная цепь.
Неизвестный сделал пару шагов к костру, обвел мутным взглядом присутствующих, что-то промычал и упал. Трое ребят сразу же устремились к нему, а Миша, оставив в покое ружье, принялся распаковывать рацию (каковая у группы, конечно, была, ибо в тайге может случиться всякое — и это, похоже, был тот самый случай).
Помимо крайнего истощения, у неизвестного оказался сильный жар. Несмотря на оказанную ему первую помощь, в себя он не приходил. Во внутреннем кармане его куртки обнаружились документы на имя Коржухина Сергея Владимировича, 1972 года рождения, уроженца г. Москвы, с 1996 года проживающего в Омске. Так как неизвестный выглядел намного старше, туристы решили, что документы принадлежали его младшему товарищу или родственнику, вероятно, пропавшему или погибшему в тайге. Помимо паспорта и водительских прав, там была также доверенность и документы на автомобиль «Опель Фронтера». Кроме того, в правом кармане куртки обнаружился скальпель, и как будто со следами крови. Больше у неизвестного не было ничего — ни денег, ни припасов, ни каких-либо записей, ни даже коробка спичек или зажигалки.
Спустя несколько часов он был доставлен вертолетом МЧС в областную больницу. Выяснилось, что у него тиф — видимо, от сырой воды, которую он пил в лесу. Обследование показало, что он много дней ничего не ел — разве что пытался жевать листья и древесную кору. После того, как в больнице его привели в человеческий вид, стало ясно, что, по всей видимости, он все-таки и есть Сергей Коржухин. В Омск был направлен соответствующий запрос.
Жизнь больного висела на волоске, однако медикам удалось его спасти. Впрочем, даже победа над тифом не вернула ясности его сознанию; пациент метался в бреду, мучимый какими-то кошмарами, причем это, по всей видимости, было не столько осложнением после инфекции, сколько следствием перенесенного ранее тяжелого шока. Пациент был выписан из инфекционной больницы и переведен в психиатрическую.
Из Москвы прилетела мать Сергея, но сын не узнавал ее. Он все твердил о какой-то черной топи и о советских мертвецах; один раз, глядя в глаза лечащему врачу, он сказал: «Советские мертвецы — самые живые мертвецы в мире!» и расхохотался. Гораздо чаще, впрочем, он пребывал в очень невеселом настроении и повторял «Они возвращаются! Они идут сюда!» Врач предположил, что под воздействием перенесенных в тайге лишений пациент отождествляет себя с героем ранее просмотренных фильмов ужасов (тем более что, по словам его матери, он любил такие фильмы). Пару раз он упомянул кого-то по фамилии Игнатьев, но слышала это только медсестра, не придавшая этому особого значения.
Однако после нескольких месяцев интенсивной терапии дела Сергея все же пошли на поправку. Постепенно к нему возвращался здравый рассудок, у него прекратились кошмары, он вспомнил свою прошлую жизнь вплоть до согласия перегнать «Фронтеру», — вот только что с ним происходило во время поездки, он вспомнить не мог. Да и, на самом деле, не стремился.
Тем временем, пока медики делали свою работу, милиция занималась своей — без особого, впрочем, успеха. Было известно лишь, что С. Коржухин, перегонявший машину из Омска в Новосибирск, был найден без машины и без денег, в глухой тайге, в сотнях километров от трассы. Самого потерпевшего — если считать, что он был именно потерпевшим — допросить было невозможно, свидетелей не было, и что произошло — оставалось загадкой. В конце концов следствие пришло к выводу, что где-то на трассе на гражданина Коржухина напали грабители с целью завладеть машиной. Обороняясь, он ранил одного из них скальпелем (откуда взялся скальпель в кармане человека, никогда не имевшего отношения к медицине и биологии, оставалось неясным — но, в конце концов, закон не запрещает иметь скальпели). Они, однако, взяли верх, сильно ударили его по голове (медики подтвердили следы черепно-мозговой травмы) и бросили в лесу, полагая, что убили; вероятно, даже присыпали землей. Придя в себя, Коржухин сумел выбраться из могилы, однако сочетание травмы и шока заживо погребенного человека породило у него психическое расстройство — он стал считать себя ожившим мертвецом. В таком состоянии он бродил по лесу, удаляясь все дальше от трассы, вплоть до своей встречи с туристами.
В общем-то, это была правдоподобная версия. Имелись лишь две странности. Во-первых, пройденное потерпевшим расстояние, даже если считать, что он шел от трассы строго по прямой (чего быть не могло уже хотя бы из-за многочисленных болот), получалось слишком  большим. Не то чтобы лежащим за пределами человеческих возможностей — но таких достижений можно было бы ожидать от профессионального атлета, а не от человека, в общем-то, неспортивного, всю жизнь занятого сидячей работой, да еще и бредущего в полубессознательном состоянии. Во-вторых, странным было заключение экспертизы по крови на скальпеле: выходило, что человек с такой тяжелой формой анемии не мог не то что участвовать в вооруженном грабеже, а вообще оставаться в живых.
Тем не менее, предварительная версия была признана окончательной, а результат экспертизы списали на ошибку, вызванную тем, что кровь была несвежей, и было ее совсем немного. По стране была разослана ориентировка на угнанный «Опель Фронтеру», который, однако, так и не нашли — как, впрочем, и большинство угоняемых машин.
Следствие по делу об исчезновении Ситникова Алоизия Петровича, 1980 года рождения, проживающего в г. Тюмени, было возбуждено лишь в сентябре, когда он не вернулся домой к началу занятий в институте. До этого его мать полагала, что он путешествует с друзьями, и особо не беспокоилась. Опрос друзей показал, что Ситников отправился в одиночку автостопом во Владивосток, что, само собой, превращало дело в мертвый висяк. Ибо найти человека, пропавшего пару месяцев назад где-то между Тюменью и Владивостоком, практически невозможно. Особенно если он мертв.
Дела Ситникова и Коржухина расследовали совершенно разные люди в разных городах. Никому и никогда не приходило в голову положить их рядом.
Сергей Коржухин вернулся с матерью в Москву. Теперь в одной комнате живет он со своими родителями, а в другой — семья его брата. Разумеется, всемером в одной квартире им приходится несладко. Причем надежды брата в обозримом будущем обзавестить собственной квартирой рухнули, ибо ему пришлось внести свою долю, чтобы расплатиться за «Фронтеру». Семья увязла в долгах, и конфликты случаются нередко, хотя в первое время Сергея, только что выписавшегося из клиники, от них оберегали.
Сейчас, однако, Сергей вполне оправился после болезни, работает программистом (без особого, впрочем, удовольствия) и даже, несмотря на все неурядицы, сохраняет свое чувство юмора. Он по-прежнему не помнит, что было с ним летом 1999 года, и никогда не говорит на эту тему. Однако, в поведении его появились некоторые странности. Так, если он и раньше был идейным трезвенником, то теперь он буквально видеть не может алкоголя. Он смертельно бледнеет и покрывается холодным потом от одного вида бутылки водки или запаха спиртного — так что семье волей-неволей пришлось отказаться от горячительных напитков даже по праздникам. Что еще страннее, точно такую же реакцию вызывает у него безобидный томатный сок. Кроме того, если раньше он любил ужастики, то теперь их на дух не переносит — как и вообще все, содержащее хоть какой-то намек на мистику. Первым делом по выходе из больницы он отволок на помойку свою коллекцию Стивена Кинга, Эдгара По и прочих подобных авторов.
Еще он избегает смотреть телевизор, особенно новости. Лица, которые там нередко мелькают, кого-то ему напоминают. Но он так и не может вспомнить, кого.
ноябрь-декабрь 1999, ноябрь — 31 декабря 2000
(C) YuN